Гор Видал – Смерть в пятой позиции (страница 12)

— Понимаю, — Глисон побагровел, я видел, что доставил удовольствие его секретарше, бледной молодой девушке, стенографировавшей нашу беседу.

— Ну так вот, скажите… Где вы были вчера днем во время генеральной репетиции?

— Главным образом за кулисами.

— Заметили что-нибудь необычное?

— Что вы имеете в виду?

— Ну… впрочем, неважно. Что вы делали после генеральной репетиции?

— Я вышел перекусить, потом обзвонил несколько газет по поводу Уилбура. А потом примерно в пять тридцать вернулся в театр.

— И когда ушли?

— Я не уходил до момента убийства.

— Кого вы видели, когда вернулись в пять тридцать, кто был за кулисами?

— Думаю, почти все: мистер Уошберн, Игланова, Жиро, Рудин… нет, его там не было до шести. Знаете, я сейчас подумал, что не было и Майлса Саттона…

— Это обычная практика — всем торчать в театре перед спектаклем?

— Не знаю… но в тот вечер была премьера.

— А Игланова тоже танцевала в премьере?

— Нет, но она часто проводит в театре весь день, как и Жиро. Он даже спит в театре.

— Кстати, вы случайно не знаете, кто исполняет партию Саттон сегодня вечером?

Я замолчал, почувствовав себя виноватым; я готов был удавить самого себя, но ничего не поделаешь.

— Джейн Гарден… одна из молодых солисток.

Тут я заметил, что связи между нами он не видит… по крайней мере до тех пор, пока все допросы не будут аккуратно перепечатаны и не обнаружат моих отпечатков на ножницах. Вот тогда он решит, что я перерезал трос, чтобы Джейн могла танцевать главную партию в «Затмении».

Он задал мне еще несколько вопросов, на которые я довольно легко ответил, а потом разрешил уйти, очень довольный, что я оказался последним из тех, кого ему пришлось допрашивать, по крайней мере на сегодня.

Мне всегда не слишком нравились полицейские, хотя до сегодняшнего дня почти не приходилось иметь с ними дела, если не считать мелких дорожных нарушений. Я полагал, что государство просто предоставило возможность безобразничать и небольшой кучке ненормальных обезьян с садистскими наклонностями, что буквально заставляло закипать мою кровь. Конечно, добропорядочные граждане могут сказать, что, чтобы навести порядок среди обезьян, использование обезьян необходимо. Вот только вызывают сожаление вопли тех же — самых добропорядочных граждан, когда им приходится сталкиваться с законом, их избивают в тюрьмах и вообще рукоприкладствуют или обвиняют в вымышленных или реальных преступлениях. В эти минуты, видимо, каждый принимает решение посчитаться с этими служителями закона, выйдя на свободу. Но в данный момент передо мной эта проблема не стояла.

Джейн я обнаружил внизу, уже одетую для репетиции. Я ее крепко расцеловал, а дав понять, кто стал главным виновником того, что она получила главную партию в «Затмении», был вознагражден еще одним поцелуем. Она спросила меня, как идет расследование.

— Допрашивают всех, — сообщил я. — Со мной уже закончили. Лучше посмотри список на доске объявлений и выясни, на когда тебе назначено.

Мы посмотрели вместе и обнаружили, что ее вызывают на шесть часов.

— А что он хочет знать?

— Все как обычно. Где я был, когда это случилось, кто еще был поблизости, какие ходят слухи.

— И что ты им сказал?

— Не так уж много… по крайней мере о слухах. Это его работа — собирать слухи.

— Я тоже так думаю.

Появились Уилбур и Луи, оба в репетиционных костюмах.

— Пойдемте, Джейн, — сказал Луи. — Нам нужно работать. — И подмигнул мне. — Как дела, малыш?

Я обозвал его грубо, но точно, и отправился обзванивать газеты в связи с предстоящим дебютом Джейн в главной роли. Эта новость не появится до завтрашнего дня, зато можно попробовать заполучить парочку критиков, чтобы те написали о ней в следующих вечерних выпусках. Нет нужды говорить, что мы собирались давать «Затмение» каждый день, пока не кончится сезон.

Покончив со звонками и договорившись с ассистентом режиссера, чтобы тот разослал в газеты фотографии Джейн, я собрался где-нибудь поесть. От голода и духоты уже кружилась голова, и я был в таком состоянии, что чуть не наступил на Майлса Саттона, лежавшего ничком в коридоре, соединявшем кабинеты с гримерными.

2

Стыдно признаться, но первыми моими словами было: «Что происходит?» Ведь я подумал, что наткнулся на труп, на бренную земную оболочку нашего дирижера, лежавшего раскинув руки у входа в туалет.

Однако тело у моих ног слабо застонало и я, не забывая про отпечатки пальцев, все-таки проявил себя добрым самаритянином и перевернул его на спину, ожидая увидеть рукоятку причудливого восточного кинжала, торчащего из груди.

— Воды, — прошептал Майлс Саттон.

Я принес воды из умывальника, он выпил, вылив половину на себя, закатил глаза, как делают некоторые комедианты, когда им не хватает мастерства, и снова рухнул на пол. Лицо его было бледнее мела. Я снова побежал в туалет, принес еще стакан воды и побрызгал ему в лицо. Это оказало нужное воздействие. Саттон открыл глаза и сел.

— Должно быть, я потерял сознание, — прошептал он слабым голосом.

— Да, такое случается, — кивнул я и постоял еще немного, его разглядывая.

Саттон достал платок и вытер бороду. Лицо его слегка порозовело, и я подал идею встать и даже помог ему подняться на ноги. Качаясь, он двинулся в туалет, а я подождал, пока он оттуда выйдет.

— Должно быть, это из-за жары, — пробормотал он. — Со мной никогда такого не случалось.

— Да, сегодня очень жарко, — согласился я. Просто удивительно, насколько нам нечего было сказать друг другу. — А сейчас вы нормально себя чувствуете?

— Немного неуверенно.

— Я тоже неважно себя чувствую, — сказал я, голод буквально пожирал мои внутренности. — Почему бы нам не поесть чего-нибудь там, через улицу? Кстати, меня зовут Питер Саржент, я занимаюсь рекламой. Кажется, мистер Уошберн нас знакомил.

Мы пожали руки, потом он с сомнением заметил:

— Не думаю, что мне стоит здесь крутиться. Я понадоблюсь только на репетиции.

— Тогда пошли, — сказал я, и он сразу согласился. Очень медленно мы шли по сверкающей, раскаленной солнцем улице, по ней буквально катились горячие волны, и вскоре я почувствовал, что рубашка прилипает к спине. Майлс, выглядевший так, словно ему вот-вот снова станет плохо, тяжело дышал, как старый пес, которому приснился кошмар.

— Может быть, хотите поесть что-нибудь конкретное? — спросил я, почти исчерпав богатый набор тем для разговора.

Он мрачно покосился на меня и не ответил, и тут мы вошли в ресторан с кондиционированным воздухом и фанерованными стенами, которые должны были изображать старую английскую таверну. Мы сразу воспрянули духом.

— Возможно, вчера вечером вы проглотили слишком много льда… — Это было недостойным намеком с моей стороны, но мне было все равно. Я мог думать только о еде.

Мы устроились в кабинке и молчали до тех пор, пока я не проглотил плотный завтрак, а он не выпил несколько чашек кофе. К тому времени Саттон стал чуть меньше походить на труп. Я практически ничего о нем не знал, если не считать того, что о нем и его оркестре были хорошие отзывы, что он дирижировал многими выдающимися балетами, причем особое внимание уделял эклектическим постановкам Большого театра Санкт-Петербурга, звезды которого имели обыкновение навязывать свой собственный ритм покойным и потому беззащитным композиторам.

Мне не нравилось его лицо, но это вовсе ничего не значило. Мои попытки анализировать людей, основанные на физиогномике или интуиции, как правило, оказывались ошибочными. Но несмотря на это, у меня было множество сильных симпатий и антипатий, основанных исключительно на впечатлении от глаз или голоса собеседника. Глаза Саттона мне не нравились, могу добавить, что это были большие серые стеклянные глаза с огромными черными зрачками, сохранявшие выражение постоянного удивления. Теперь он остановил свой взгляд на мне и спросил:

— Вы говорили с инспектором?

— Совсем немного.

— О чем он спрашивал?

— Особо ни о чем… Так, стандартные вопросы вроде того, где, мол, вы были в ночь с двадцать седьмого мая.

— Как ужасно, что все это случилось, — сказал муж убитой женщины. Слова эти отдавали поразительным бездушием. Зато, по крайней мере, он не лицемерил и не пытался сделать вид, что убит горем. — Думаю, все говорили ему, что мы ссорились. Мы с Эллой.

— Я этого не говорил, — с искренним негодованием заверил я, — но совершенно ясно, что он в курсе. Ему хотелось, чтобы я сказал, что вы ее ненавидели… я сужу по его вопросам.

— Практически он обвинил меня в убийстве, — горько вздохнул Майлс.

Мне стало очень жаль его — не только потому, что он вляпался в это дело, но еще и потому, что я был совершенно убежден: именно он убийца. Это в какой-то степени характеризует состояние морали в середине двадцатого века. Я хочу сказать, что нас все меньше и меньше волнуют хорошо замаскированные убийства, тогда как явные вызывают всеобщее восхищение. И если я когда-нибудь соберусь написать роман, он будет посвящен именно этому — разнице между тем, что мы говорим и что делаем, вы понимаете, что я имею в виду. Во всяком случае, я не являлся исключением.

— Ну, ваше положение просто блестящее, — хладнокровно заметил я.

— Мое положение?

— Все в труппе знали, что вы требуете от жены развода, а она его не дает. Я услышал об этом, едва появился.

— Это не значит, что я ее убил.