Гор Видал – Питер Саржент. Трилогия (страница 34)

— Я уверен, что он знает, и еще больше уверен, что он собирается кого-то арестовать. Иначе у полиции будут серьезные неприятности. И пресса, и общественное мнение терпеть не будут.

— И ее отдадут под суд, хотя она невиновна?

— По крайней мере, репутации ее придет конец. Всю жизнь будут говорить: «Ах да, она же была замешана в тех балетных убийствах!» Дело к тому времени прикроют, настоящий убийца заметет следы, убийство никогда не будет раскрыто, и Джейн навсегда останется под подозрением. Все станут говорить, что ее спасли ловкие адвокаты. Вы же знаете, как обычно бывает. Люди всегда склонны верить самому худшему.

— Бедная малышка Джейн…

— Мне бы хотелось помешать этому до того, как придется говорить «бедная малышка Джейн».

Игланова рассмеялась:

— И я могу помочь? Чтобы вместо нее арестовали бедную Анну Игланову?

— Вас никогда не осмелятся арестовать.

— Ну, в этом я не так уверена. Конечно, я никого не убивала, но вот что я скажу: если бы я действительно ее убила, то сделала бы это доброе дело так, что не возникло бы даже разговоров об убийстве. Я знаю, как это сделать, — она прикрыла свои азиатские глаза так, что на бледном лице остались только две узкие черные черточки, а сама она стала похожа на настоящую убийцу.

— Тогда кто же ее убил?

— Значит, вы верите, что я ее не убивала? О, это так любезно с вашей стороны!

— Но вы мне не ответили…

— Не знаю. Иногда я думаю, что знаю, но боюсь… очень боюсь.

— Давайте вернемся к тому вечеру в театре. Не помните ли вы чего-нибудь, что может нам помочь? Вам, Джейн и мне?

— Я попытаюсь. Господи, как я все это время мучилась! Я ходила в церковь и молилась, чтобы что-то произошло… чтобы случилось чудо и все было забыто. Но чуда не случилось, и я ничего не вспомнила. Почти все время я была в гримерной. И до того несчастья даже не подозревала, где натянут тот чертов трос. Кроме того, я не присутствовала на балете. Меня не интересуют спектакли, в которых я не танцую. Мне в голову не приходило, что я могу быть к чему-то причастна, пока Айвен не сказал о ножницах и о том, как вы меня выручили. И я вам очень благодарна…

— Тогда попытайтесь нам помочь.

— Я молю о чуде. Больше я ничего не могу. — Никогда прежде она так не походила на восточную женщину… Сейчас она была похожа на удрученную крестьянку, а не на звезду балета.

— Как вы думаете, кто убил Эллу?

Игланова отвела глаза, лицо ее еще сильнее побледнело.

— Не спрашивайте.

— Но вы же хотели помочь…

— Только не так… Я не могу причинить зло людям, которые мне дороги.

— Если вы не поможете, то Джейн придется худо… И виноваты в этом будете вы.

— У меня хорошие адвокаты, — фыркнула она, снова отводя глаза.

— У Джейн адвокаты не хуже, — соврал я. — Мы уже обсудили тактику действий, если против нее выдвинут обвинение. Они намерены обвинить вас, ведь у вас было больше других оснований желать устранения Эллы.

Это было жестоко, но нужного эффекта достигло.

Она повернулась ко мне, раскосые глаза широко раскрылись… и я впервые увидел, что глаза у Иглановой серые, холодные, как лед, и сверкающие, как сталь.

— Пусть. Я не боюсь.

— Даже общественного мнения? Долгих месяцев до суда и после него? Ведь Джейн не смогут осудить, тогда займутся вами… и, может быть, обвинение удастся доказать? Независимо от того, будут ли у вас адвокаты или нет.

Казалось, белому лицу бледнеть сильнее некуда, но если это вообще было возможно, именно так и произошло.

— Тогда все узнают правду, — хрипло выдавила она, пронзив меня своими серебристыми кошачьими глазами.

— И это правда?

— А разве вы не знаете? Не можете представить? Ведь все так просто. Вот почему я уже несколько недель не сплю. Вот почему ужасно расхворалась. Вот почему вчера я чуть не рухнула на арабеске в «Лебедином озере»… Я так ослабла… Совсем не потому, что какие-то ужасные люди бросали на сцену всякую гадость, а потому, что я боюсь за человека, которого боготворю!

— Кого?

— Алешу.

На несколько минут я лишился дара речи, а Игланова, потрясенная значением своего признания, торопливо допила чай, и тонкая струйка потекла у нее по щеке.

— Но почему он это сделал? — спросил я наконец как можно мягче, щадя ее потрясенные чувства.

Она вздохнула.

— Мы были женаты, женаты много лет. Дела наши шли хуже некуда. Не помню, сколько лет все это продолжалось, после того как наш Большой балет Санкт-Петербурга переехал сюда из Парижа… но очень долго. Потом мы расстались. Он был уже пожилым человеком, а я… я была молода. Он устал от жизни, а я была в расцвете сил, но расстались мы по-хорошему. У меня была собственная личная жизнь, но снова замуж я не вышла. И тут Алеша влюбился в Эллу… Он был уже стар, и я убеждала его, что это ошибка, но он не желал ничего слышать… Нет, он думал, что сумеет удержать эту молоденькую красотку из кордебалета. Но она, конечно, нашла вариант получше и вышла за Майлса, бедного глупого Майлса, который купился на трюк, старый, как сама женщина. Она стала знаменитостью — и Алеша возненавидел ее даже сильнее, чем Майлса. Он вернулся ко мне, и я его приняла: мы с Алешей не жалели о том, что было. Он всегда был для меня как брат. Когда Уошберн решил заменить меня Эллой Саттон, Алеша просто обезумел…

— И убил Эллу?

Не глядя на меня, она кивнула.

— Думаю, да.

— Вы хотите сказать, что, убив Эллу, он подложил орудие убийства в вашу комнату… чтоб бросить подозрение на вас?

— Не знаю, не знаю… Не знаю, что тогда случилось… Я говорю вам это только потому, что у меня впереди очень мало времени: мне осталось танцевать не больше двух сезонов. И я не могу терять долгие месяцы, общаясь с адвокатами и судьями. Для меня танец всегда был превыше всего — выше Алеши… выше меня самой, выше всего на свете. И как бы я Алешу ни любила, я никогда не просила его убить Эллу Саттон.

Она умолкла и со стуком поставила чашку на стол.

— Он не слишком умен, сильно постарел и очень это переживает. Видели бы вы его тогда, в России… Сейчас я и сама почти старуха. А его я помню совсем юным танцовщиком… Такой он был прекрасный, такой мужественный! Вам никогда не приходилось видеть подобного! Женщины, мужчины, дети — все были от него без ума и буквально ходили следом. Потом мы покинули Россию, отправились в турне, и его полюбила вся Европа. Не потому, что он был замечательным танцовщиком, не хуже Нижинского. Он был прекрасным человеком, тонким, храбрым и добрым… Все это было много лет назад. Теперь мы оба старики… — и тут в ее глазах сверкнули слезы.

Больше она ничего мне не сказала, я неуклюже распрощался и ушел.

2

Встречу с Уилбуром мы назначили на половину пятого, после репетиции. В студию я попал как раз к началу перерыва.

Странно было видеть наших танцовщиков в трико, сновавших взад-вперед среди полицейских в штатском — все как один в двубортных костюмах и фетровых шляпах с заломленными полями, сидевших как форменные фуражки.

Я поздоровался с Джейн, хмуро и сосредоточенно изучавшей расписание репетиций.

— Как дела?

Она вздрогнула.

— Ах, это ты… Сегодня я всего пугаюсь. Нормально. Правда, никто не думает о балете… кроме Уилбура.

— И на что похож этот новый балет?

— Не помню ничего подобного, — тут она снова вздрогнула. — Ох уж этот инспектор! Меня от него просто в дрожь бросает. Он почему-то решил, что я знаю гораздо больше, чем говорю, и все утро меня допрашивал. Где я была в такое-то и такое-то время, насколько хорошо я знала Эллу… Словно я имею какое-то отношение ко всей истории. Я никак не могла ему втолковать, что связана с этим убийством только через Магду, да и та была моей подругой — и больше ничего. В проблемы с Майлсом она меня посвящала чисто по-дружески.

— Не думаю, что, если я опять назову твой визит к Майлсу и отказ рассказать об этом Глисону большой ошибкой, это принесет пользу…

— Это ничего не принесет. Но что ты сейчас собираешься делать?

— У меня встреча с Уилбуром. Потом я еду ужинать с нужными людьми… из газет. Когда вернусь, не знаю.

— Постарайся освободиться пораньше. Я весь вечер буду дома. Никогда прежде я не была так напугана…

Я заверил, что постараюсь, и она исчезла в женской гримерной. Только я двинулся в зал в поисках Уилбура, как меня остановил Луи, демонстрируя в широкой улыбке свои безупречные зубы.

— Что нового, малыш?

— Насчет того дельца в Гарлеме? — уточнил я. — Можно будет как-нибудь прогуляться.

— Ты — молодец. Я знал, что ты согласишься, — он стиснул меня потной рукой. — Поехали сегодня вечером? Может, перед этим ты заглянешь ко мне домой?

— Сначала лучше съездим в Гарлем. Я пишу книгу…