Гонсало Бальестер – Дон Хуан (страница 74)

– Господа, мы можем использовать эту небольшую паузу, чтобы договориться меж собой.

– Все и так ясно! – крикнул капитан. – И для вас, и для меня Дон Хуан – человек, запятнавший свою честь, для судьи – преступник, для церкви – грешник.

– А для Самого Знаменитого Совета Севильи – тип, покусившийся на общественный порядок, – добавил задетый Командор.

– Тогда не о чем больше и толковать.

– Но пока он не явится, нам надо о чем-то говорить. Не станем же мы молчать, как статуи.

– Хотя мы уже успели убедиться, что статуи порой болтают без умолку, – неожиданно вставил слово монах-картезианец.

Но как раз в этот момент в зал вошел Дон Хуан. На нем был черный костюм. Лепорелло следовал за ним и нес его плащ и шляпу.

– Сеньоры…

– Сеньоры судьи, следовало бы сказать, – поправил его Командор.

– Как друзей я готов принять вас в своем доме и приветствовать, но в качестве судей видеть здесь не желаю. Кто дал вам право судить меня? Кто вы такие?

– Мы те, на ком держится власть в этом мире; мы – власть и сила.

Дон Хуан повернулся спиной к архиепископу:

– Я не верю в абстрактные понятия…

Со своего места резко поднялся капитан:

– Как вы смеете?..

– Как я смею? Сметь – мой обычай.

– Моя шпага научит вас быть учтивей.

– Спросите у Командора, как я поступаю с теми, кто любит хвататься за шпагу.

– Вы должны с уважением относиться к королевскому правосудию, – торжественно произнес судья.

– Король помиловал меня, так что руки у его альгвасилов отныне связаны.

– А церковь? С нашей властью вы тоже считаться не желаете?

Дон Хуан повернулся к Лепорелло:

– Предъяви сеньору архиепископу буллу его святейшества. Ваша милость сможет убедиться, что я получил полное отпущение грехов и могу многое себе позволить.

– Здесь какой-то подвох! – сердито крикнул Командор. – Дон Хуан убил меня, и смерть моя осталась неотмщенной!

– Обвинение снято за давностью лет.

– Тогда зачем мы собрали этот трибунал?

– Чтобы слегка поразвлечься, пока не настал час ужина.

– Он насмехается над нами!

– Я вовсе не желал обидеть вас. Напротив, я оценил остроумие вашей шутки… Но время идет, прошу в столовую. Ужин подан. Лепорелло, пригласи сеньору.

Лепорелло вышел, Эльвира выступила на середину сцены:

– Не позволяйте обмануть себя! Его устами говорит сам дьявол! Судите же его, пока он не скрылся!

Дон Хуан протянул к ней руки:

– Эльвира! Ты здесь? Прости, что не поклонился тебе первой. Я надеялся увидеть тебя сегодня и оставил за тобой место по правую руку от себя. Думаю, отец твой не станет возражать: я буду почтителен к тебе.

Дон Гонсало подпрыгнул на стуле:

– Негодяй!

– Не тревожьтесь, Командор. У нас с Эльвирой особые отношения. Ах да… Не принесли ли вы для меня какой-нибудь весточки? Или небеса не слишком считаются с вами?

Командор стукнул по столу каменным кулаком:

– Небеса услыхали меня! Как им не услыхать меня? И я принес их приговор.

– Каков же он?

– Ты хочешь услышать его прямо сейчас? Без должной торжественности? Ты полагаешь, что послания небес можно передавать вот так, мимоходом – по пути из гостиной в столовую? А ведь когда-то иудеи внимали им под раскаты грома!

– Я согласен, чтобы и теперь их сопровождала иерихонская труба.

Командор покинул свое место во главе стола и вышел вперед. Остальные судьи встали. Лепорелло высунул свою хитрую рожу из двери.

– Сеньоры, вообразите огромнейший четырехугольник, небо, пересеченное по диагонали величественным облаком. По этим бескрайним пространствам скитается, затерявшись в небесной синеве, моя душа, она взывает к отмщению. Время от времени я складываю руки рупором и вопрошаю Тайну: «Когда придет смертный час Дон Хуана?» Но Тайна хранит молчание. А молчание небес, сеньоры, страшно. Оно не похоже ни на одно другое молчание. Это молчание с большой буквы. И что есть мой глас в сей пустоте? Ничто, меньше, чем ничто. Я начинаю опасаться, что меня вообще нет и что мои вопли – всего лишь сон призрака, который приснился сам себе. «Когда придет смертный час Дон Хуана Тенорио?» – повторяю я на весь мир, пытаю у всех ветров, и мною овладевает отчаяние. И ветры молчат. Но я вопрошаю все настойчивей, вопрошаю смиренно и уже совсем теряю надежду получить ответ, когда небеса вдруг разверзаются и верхушка облака освещается небесным сиянием. Из облака летят раскаты грома и молнии, и звездный мир содрогается, словно от страшного землетрясения. Бабаххх! Я падаю на колени и закрываю лицо руками. «Свят! Свят! Свят!» – восклицает мое сердце. И тут с вышины докатывает до меня, словно огромная волна: «Дон Хуан умрет нынче ночью!»

Командор сопровождал рассказ лихорадочными жестами, решительными ударами по столу, он весь изгибался, приседал, размахивал кулаками и грозно топал ногами. Плащ свалился с него – его тотчас подхватил Лепорелло, – гофрированный воротник измялся. (Актер играл очень хорошо. Публика встретила аплодисментами этот монолог, написанный на безупречном французском. Дон Гонсало поблагодарил зрителей за аплодисменты.)

– Нынче ночью? – вкрадчивым голосом переспросил Дон Хуан.

– Так сказали небеса, а небеса никогда не лгут! Это случится нынче ночью, Дон Хуан!

– Что ж, сеньоры, тогда мы должны поспешить, не умирать же мне прежде, чем мы поднимем бокалы. Лепорелло, ты пригласил сеньору?

– Она ждет вас. Я не рискнул прервать пылкие речи Командора.

Он отворил дверь. Все повернули головы в ту сторону. Лепорелло застыл в низком поклоне. Появилась Мариана – босая, растрепанная, в одной рубашке. Она остановилась, прижавшись к дверному косяку, опустила голову и скрестила руки на груди.

Архиепископ вышел из себя:

– Еще одна шутка, Дон Хуан? Кто эта женщина?

Он ткнул в сторону Марианы рукой, затянутой в пурпурную перчатку, на одном из пальцев сверкнул епископский перстень. Мариана подняла голову:

– Я – продажная женщина. – Она тряхнула волосами, и взорам гостей открылось ее бледное, угасшее лицо. – Я была шлюхой много лет назад, уж не помню сколько, но однажды я встретила того, кто стал моим супругом, и он своей любовью возвысил меня до Господа. А потом мой супруг уехал, а я принялась каяться. Все вы видели, как я собирала на улицах Севильи подаяния для бедных. Но час назад меня нарядили в золото и привели в этот дом. И какой-то мужчина поцеловал меня, и я отдала ему свое тело. Отчего я так поступила? Трудно сказать, но из его объятий я вышла такой, какой была прежде. Теперь все мужчины Севильи смогут снова насладиться моим телом, и я стану все глубже и глубже погрязать в грехе. – Она покачала головой из стороны в сторону. – Не глядите на меня так. Разве вы никогда не видели вблизи потаскуху? Грустное зрелище, ведь даже молодостью я не могу теперь похвастаться. За час я постарела на двадцать лет. Я – старая шлюха. – Она резко выпрямилась и пошла через сцену. Присутствующие расступались. – Только, ради Христа, никому о том не рассказывайте. Чтобы супруг мой ничего не прознал. Надеюсь, Господь приберет меня прежде, чем он вернется. – Она остановилась. – Ведь он вернется, правда? Вернется, когда на море не останется чудовищ. И в тот день, когда он вернется, он убьет всех мужчин, которые мною попользовались… – Она быстро повернулась к Дон Хуану. – А тебя – первого, ведь ты разрушил то, что он сотворил. – Она сделала несколько неверных шагов в сторону мужа. – Тебя – первого, но ты должен бежать, скрыться… Обещаешь? Я не хочу, чтобы ты погиб. – Она глубоко вздохнула. – Ведь я была счастлива в твоих объятиях, очень счастлива, совсем как с Дон Хуаном. Но это не снимет с нас вины.

Она обняла его и поцеловала. Потом выбежала из комнаты. Все повернули головы в сторону двери, за которой исчезла Мариана. В тишине – за сценой – послышались звуки виолончели, самые низкие, волнующие ноты. Яркий свет прожектора был направлен на маски, так что резкими пятнами выделялись киноварь и свинцовые белила. Командор и гости застыли в неподвижности, застыли внезапно – на полуслове и полужесте. Руки одних указывали на дверь, руки других – на Дон Хуана. Замершие в воздухе руки проклинали и угрожали. Ноги же их не успели опуститься на пол, они тоже застыли в движении, не закончив шага. Из партера кто-то щелкнул фотоаппаратом, и в тот же миг фигуры ожили, каждое движение получило завершение. Дон Хуан вышел на просцениум.

– Что ж, и теперь небеса хранят молчание? – крикнул он. – И нет у ангелов хоть капли милосердия? И Дон Хуану не будет послано раскаяние?

– Что там говорит этот человек? – спросил Командор. – О чем он? К чему это теперь?

– Кажется, он спятил, – прошептал коррехидор.

– Это – часть спектакля. – Капитан положил руку на эфес шпаги.

Эльвира так и стояла в стороне. Дон Хуан, занявший место посредине сцены, воздел руки к небесам и уже начал сжимать кулаки. Эльвира приблизилась к нему:

– Хуан, но осталась я… Если тебе нужно утешение, сорви его с моих губ. А если тебе нужно забвение, я сотру из глаз твоих воспоминание. Пойдем со мной. Суд Божий – далеко: до того, как нас настигнет смерть, мы успеем насладиться жизнью. Пойдем со мной, Хуан! Цветы в моем саду наполняют воздух ароматами! Пойдем и вместе вдохнем его, забудемся любовью!

– Любовью? А что это такое?

– То, что мое тело может дать тебе! То, что нужно твоему телу!

– Мне нет дела до любви, Эльвира. Я мечтаю об одном: чтобы Бог дал мне хоть какой-нибудь ответ, чтобы явил мне свой гнев иль милость свою, пусть сердце мое наполнится болью, лишь бы он крикнул мне: «Ты пред моими очами, Хуан! Я не забыл о тебе!» Ты, Эльвира, сулишь мне опьянение и слепоту, а я хочу бодрствовать.