Гонсало Бальестер – Дон Хуан (страница 47)

Он откинулся назад, к спинке стула, и взглянул на меня с любопытством:

– Всякий? Ну-ка, продолжай!

Он потирал руки.

– Давайте взглянем на проблему как на силлогизм. Предположим, некий распутный мужчина соблазняет невинную девицу. Разве он не обязан, как того требуют мораль и обычай, жениться на ней?

Командор обхватил свое пузо руками, словно стараясь помешать раскатам хохота снова посыпаться из этого мешка.

– Да, кабальеро так и обязан поступить.

– Пойдем дальше, Командор. Предположим, что у вас есть дочь и я ее соблазнил. Разве вы не потребовали бы от меня?..

Лицо его помрачнело, глаза запылали гневом. Он отнял руки от брюха и поднес кулаки к моему лицу:

– Нет, такого мы предполагать не станем, никогда не станем, потому что мою дочь…

– А вам не приходит в голову, что батюшка мой, упокой Господь его душу, мог бы сказать обо мне то же самое?

– Будь твой батюшка на моем месте, он бы тебе задал трепку. Такому благородному человеку, как он, получить в невестки потаскуху! Да он в гробу перевернется от негодования!

– Напротив, думаю, мой отец порадовался бы такому решению. Он уже переступил порог Истины, он знает, как говорил мне Маньяра, что всякий раз, когда соединяются мужчина и женщина, Сердце Господне либо огорчается, либо ликует – в зависимости от того, согрешают они или нет. Мой батюшка уже познал, что соединение мужчины и женщины запечатлевается навеки. Значит, ему известно, что, когда я минувшей ночью сошелся с Марианой, мы словно повенчались. И, вступив с ней в брак, я лишь подкреплю уже свершившееся.

Глаза Командора сузились, сделались похожими на точки.

– И таким образом ты восстановишь утерянную честь, так? Честь, утерянную в объятиях гулящей девки?

– Именно так.

– И на голове твоей вырастут рога, огромные, как церковные башни, самые разные – как у быка, как у оленя, у газели, даже как у улитки – на любой вкус. Все рога, какие только есть на свете, на голове Дон Хуана Тенорио, потомка самого знатного рода в Севилье… если не считать моего.

– Вы позволяете себе рассуждать слишком фривольно, Командор. А вы веруете в Бога?

Он одним прыжком вскочил на ноги:

– Как ты смеешь сомневаться?

– Да ведь вы рассуждаете не по-христиански. Что нам за дело до прошлой жизни Марианы, коли все грехи ее смыты покаянием?

– А что оно, покаяние это, смоет и память об ее теле у тех, кто ею попользовался? Ну-ка, сколько севильских молодцов, увидав тебя с Марианой, укажут на нее пальцем со словами: «А вот с этой я имел дело?»

– Зачем мне думать об этих несчастных? Пусть они сами позаботятся о своих душах. Главное, что Мариана силой покаяния очистилась, и теперь она для меня, словно святой образ. Что касается ее чести… ей довольно будет чести, которой поделюсь с нею я. Ведь у меня чести столько, что хватит, чтобы облагородить целый полк шлюх.

Он молча поглядел на меня, потом пожал плечами и поднялся.

– Ладно. Хозяин – барин. Но учти, в Севилье с тобой здороваться перестанут. И на мою поддержку тут не рассчитывай.

– А как же забавы, о которых вы вчера толковали?

Он уже успел повернуться ко мне спиной. И двинулся было к выходу. Но тут остановился и медленно оглянулся:

– Что ты хочешь сказать?

– Да вы же сами рассказывали мне о веселых ночах, о пирушках… Я бы хотел на них побывать, само собой, когда там не будет женщин, потому что я не собираюсь обманывать свою супругу, но вот карты и прочее… Тут греха нет, как я понимаю.

– Нет, милый мой, греха тут нет, раз уж не грех жениться на шлюхе! Только смотрят на это косо. Но ты готов совершить неслыханную глупость! И из твоих объяснений я понял, что разубеждать тебя без толку. На том и покончим. Что касается пирушек…

Я перебил его:

– Только не нынче, понятно. Негоже бросать жену в первую брачную ночь. А вот завтра…

– Так скоро?

– А почему бы и нет? Я надеюсь заиметь не менее дюжины детей, и, хоть я богат, денег мне понадобится много. Вот я и думаю: легко заработать их игрой.

– Это точно! Конечно! Ты человек везучий и, сдается мне, станешь выигрывать. А если когда и проиграешь, назавтра наверстаешь упущенное. Игра закаляет характер. Но тебе-то будет проще. Ты так богат! С такими деньжищами можно проигрывать хоть год подряд. – Голос его сделался сладким, на устах снова заиграла хитрая улыбка. Он опустил руку мне на плечо. – Только послушайся моего совета, никому не болтай о своей женитьбе и уж тем более помалкивай о том, кого взял в жены. У людей много предрассудков… Держи это в секрете, хотя бы до поры до времени, ладно? А потом выход отыщется…

– Не могу выразить, как я вам благодарен!

Мы договорились встретиться завтра вечером, в половине одиннадцатого. Я проводил его до порога, потому что не сумел уговорить стать свидетелем на венчании: поступиться принципами он не мог. Я смотрел, как он удалялся – по-хозяйски, широкими шагами, словно улица принадлежала ему одному. И смех его будил ласточек под крышами.

– Господи, ведь я без всякого удовольствия отправлю его на тот свет, такие типы вызывают отвращение где угодно. Молю Тебя, дай ему время раскаяться в непотребствах и мерзостных поступках. – Потом я сказал Лепорелло: – Сейчас я лягу в постель. Пусть принесут одеяла и бульон погорячей. Когда увидишь, что с меня начал течь пот, словно я в агонии, беги за священником да поскорей зови сюда – мол, надо обвенчать одну пару in articulo mortis[27].

13. Я вышел из покоев на рассвете. Мне хотелось глотнуть свежего ветра, нужно было прикоснуться к воде. Еще темный двор благоухал, и в гуще кипарисов пел соловей. Я разделся и погрузил тело в водоем. Вода была холодной, и я почувствовал, как холод очищает меня, смывает поцелуи и ласки. Мне почудилось, будто вода возвращает моей плоти свойственную ей цельность, то, что было ее природным качеством и что она нынче ночью утратила. Но, восстановив эту цельность, я словно что-то у себя самого и украл.

Мариана уже спала на огромном ложе, где я когда-то родился. Меня же любовь лишила сна.

– Сдается мне, что сеньору нужна простыня.

– Ты был здесь, Лепорелло?

– Да уж ясно, не спал, как мне и положено.

Я с трудом различал его лицо, но готов был поклясться, что он смеется.

– Да, принеси полотенце.

Он помог мне вытереться досуха. Потом собрал с земли мои вещи и обождал, пока я оденусь.

– А еще я приготовил сеньору кое-чего горяченького. И старого вина. В таких случаях нет ничего лучше.

– Да разве ты уже когда-нибудь служил у новобрачного?

– Нет, никогда, сеньор.

– Откуда же такие познания?

– Смекалка!

Он удалился и вернулся с подносом, на котором стояли закуски. Я пригласил его разделить со мной трапезу.

– Спасибо, сеньор. Я и впрямь проголодался.

Я налил ему вина и протянул бокал:

– Выпей. За меня.

– За ваше счастье?

– Нет. За меня.

– Ну, тогда за вас, сеньор!

Он выпил, кашлянул и хлопнул бокал оземь:

– Есть в мире одно место, где принято делать именно так. На счастье.

– На твоей родине?

– Нет, в одном месте на земле.

Я тоже выпил.

– За твое здоровье, Лепорелло.

– Благодарю покорно, сеньор. – Он протянул руку и удержал меня. – Только свой бокал не бейте. Я того не стою, да кроме того, с моей судьбой все ясно, в ней нет секретов. Я хочу сказать… – Он на миг замолчал и взглянул на меня. – Смею думать, что отныне мы станем ложиться спать в божеское время. Уж не знаю, помнит ли сеньор, что мы провели три ночи без сна. Что скажут почтенные граждане Севильи, узнай они об этом?

– А тебе так важно мнение почтенных людей?