Гонсало Бальестер – Дон Хуан (страница 25)
Я сворачивал сигарету. Не стоило труда догадаться: упомянув об Испании, Лепорелло бросил мне наживку, и я решил не ловиться на нее. Зато имя Сони, о которой я ни разу не вспомнил за последние несколько часов, кольнуло желанием снова увидеть ее.
– Да. Разве я не говорил, что мы посещаем Испанию каждый год? Чтобы увидеть новые представления о Тенорио.
А что, интересно, делает сейчас Соня? Холит и лелеет в душе своей семя Дон Хуана? Все так же заворожена мыслью о мистическом материнстве, которое она для себя выдумала?
– Хозяин не любит пропускать спектакли о сеньоре Тенорио. Как и любому настоящему испанцу, ему нравится видеть, как все завершается отпущением грехов. По мне, так в глубине души он тоже надеется получить прощение.
Как бы мне теперь хотелось оказаться рядом с ней! Я вспоминал момент, когда она сидела, опустив голову, скрестив руки на коленях, чистая и истомленная любовью, – прямо ожившее «Благовещенье».
– Меня это, как вы понимаете, мало занимает. Я слишком хорошо знаю оригинал, поэтому версия Соррильи кажется мне примитивной. Но во время таких поездок я тоже по-своему развлекаюсь. В Испании есть кое-что и впрямь бесподобное: вина, еда, проститутки. Чудится, будто они тебя по-настоящему любят, несколько раз я почувствовал себя и вправду любимым! А одна так прямо по-настоящему влюбилась в хозяина. Ах, какая удивительная женщина! Мы познакомились с ней в дорогом ресторане. Высший класс! Красивая, деловая: она зарабатывала от тридцати до сорока тысяч песет в месяц и добрую половину припасала – пользуясь советами друзей, выгодно вкладывала деньги. Так вот, она вдруг решила, что мы бедствуем, и предложила хозяину все свое состояние. Но теперь – его стараниями – у нее отличный муж.
А разве Соня не может тоже выйти замуж? Разве нельзя представить такую картину: я смотрю на нее, а она сидит, опустив голову, сложив руки на животе, и признается, что беременна, по-настоящему беременна.
– Что вы намерены сегодня делать? – спросил вдруг Лепорелло.
– Ничего. Я вообще не понимаю, почему и зачем я тут.
– Ну, прежде всего, чтобы помочь Соне.
– Соне? Ах да, той девушке!
Лепорелло расхохотался:
– Точно так же ответила мне сегодня утром и она, каких-нибудь полчаса назад, когда я упомянул о вас: «Ах да, тот господин!» Но Соня говорила искренне, а вот ваше безразличие напускное. Ведь вы только что думали…
Я в бешенстве грохнул кулаком по столу:
– Катитесь ко всем чертям! Я сыт по горло вашими играми в чтение чужих мыслей! Знайте, ни малейшего восторга у меня эти фокусы не вызывают. Мало того, не так давно в Мадриде я посетил одну ясновидящую, бедную женщину, жалкую, как бездомная кошка, так вот, она подробно рассказала, о чем я думаю, только ей и в голову не приходило устраивать из этого спектакль.
– Я ее знаю, – невозмутимо бросил Лепорелло. – Она живет на улице Виктора Прадеры, в доме номер восемьдесят семь, а зовут ее Соледад. И нет ничего удивительного, что вас к ней занесло: среди ее клиентов много интеллектуалов. Она обладает великим даром.
– Ваше преимущество в том, что вы умнее.
– Да, гораздо умнее. Спасибо.
– Но если вы опять вздумаете намекать, что вы бес, я не стану с вами больше разговаривать.
– Так вы действительно в это не верите?
– Разумеется, нет.
– И вам действительно трудно в это поверить?
– Мне – трудно.
Лепорелло прошелся по комнате, не глядя на меня, будто пытаясь побороть горькое разочарование. Потом скрылся в гостиной, исчезнув из поля моего зрения, но я слышал его шаги, шум передвигаемых вещей, еще какие-то звуки. Вдруг его физиономия показалась в двери. Он снова надел шляпу, на лице его застыла маска комического отчаяния.
– А если мы примем молчаливый уговор: вы сделаете вид, что верите, а я сделаю вид, что верю, будто вы верите?
– Нет!
– Ну и бог с вами!
Он плюхнулся в кресло. И принялся что-то искать в карманах, но не находил, а может, только изображал поиски, чтобы потянуть время. Я чувствовал себя не совсем в своей тарелке. Закурив, я сел за рояль и принялся разыгрывать гамму.
– Да прекратите же наконец!
– Вы сами сказали, чтобы я чувствовал себя здесь как дома!
– У вас дома нет рояля и никогда не было! Ваше бренчанье действует мне на нервы и мешает думать.
Он вскочил, подбежал к роялю и с грохотом захлопнул крышку.
– Извините. Я собирался вам кое-что сказать о связи между понятиями «быть» и «верить», а шум сбил меня с мысли. – И добавил уже совсем другим, искательным тоном: – Я хотел бы…
Он подтолкнул меня к софе и мягко усадил. Он опять сумел подчинить меня своей воле, но справедливости ради замечу: улыбка его была при этом не торжествующей, а покорной, почти раболепной.
– Так вот… «быть» и «верить». Очень важно, чтобы вы меня поняли правильно… вернее, чтобы вы нас поняли. То есть хозяина и меня.
– Да разве вам есть что сказать в свое оправдание?
– Мы не собираемся оправдываться, речь идет о другом – о смысле всей этой комедии. Допустим, мы с ним – два притворщика или, по-вашему, два мошенника… Разве вам не было бы любопытно услышать некую теорию на этот счет?
– Нет.
– Ну хотя бы одну фразу, и прекоротенькую, одну мыслишку?
Во взгляде его было столько униженной мольбы, что я сдался. Казалось, он вот-вот встанет передо мной на колени и начнет просить, молитвенно сложив руки, лобызая мои ботинки. Я даже испугался, что именно так он и поступит, испугался, что своим унижением он унизит и меня.
– Валяйте.
Он радостно хлопнул меня по плечу:
– Вот это другое дело! Так-то лучше! И задумайтесь – до чего легко сделать ближнего счастливым. А как бы я был счастлив, поверь вы, что я – Черный Боб, вселившийся в тело Лепорелло. Ладно, утешусь хотя бы шансом объясниться.
Он чуть отошел от меня и встал, облокотившись о рояль. Взгляд его устремился в пространство, а руки пришли в движение.
– Сам по себе человек – ничто. Одинокий человек – ничто. Человек – это всего лишь то, что думают о нем другие. Вы скажете, что нас с хозяином двое и нам достаточно верить друг в друга, чтобы обойтись без третьего лица, чья вера вполне может оказаться не больно крепкой. Но на самом-то деле нас вовсе не двое. Мы – два одиночки, каждый сам по себе. Ведь общение двоих непременно должно держаться либо на заблуждениях, либо на обманах, мы же с хозяином знаем друг о друге все. Так что я не могу заставить его поверить, будто я – бес, а он не может убедить меня, будто он – Дон Хуан. Но ежели в это поверит кто-либо другой, я и вправду сделаюсь бесом, а он – Дон Хуаном. Вы сейчас скажете…
Я перебил его:
– Чего ради вы вечно додумываете, что именно я скажу или заключу, если я ничего не говорю и выводов не делаю?
Он извинительно улыбнулся.
– Я воображаю некий спор. Привычка. Так что… вы сейчас скажете, что я прекрасно мог сам поверить, будто я – бес, как Дон Хуан мог поверить, будто он – Дон Хуан, но это означало бы самодостаточность, то есть – гордыню. Драма Сатаны именно в том и состоит, что он возжелал убедить себя самого, что он – Сатана, и не преуспел… Потому что…
Я снова перебил его:
– А вы, разумеется, и о драме Сатаны все знаете? Информация из первых рук?
Лепорелло схватил стул и уселся прямо передо мной. При этом он не сводил с меня глаз. Затем снял шляпу и швырнул на ковер.
– Теология, сеньор. Теология плюс знание человеческой натуры… и дьявольской. Итак, летим далее. Богу ведомо, что он – Бог, потому что он не только Один, но и Триедин. Но ежели ты один, как Сатана или любой обычный человек, и хочешь поверить, будто ты есть то, чем желал бы быть, ты должен раздвоиться и уверовать в себя как в постороннее лицо. Но вот беда: именно такая внутренняя вера и ведет к разрушению, когда ты раскалываешься на взаимозависимых субъекта и объекта веры: на
Я не выдержал:
– Лепорелло, ради Пресвятой Богородицы! Вы совсем заморочили мне голову!
Он словно получил удар ногой под дых: резко согнулся пополам и чуть не упал.
– Умоляю! – выдавил он жалобным голосом. – Никогда больше не упоминайте при мне об этой Сеньоре!.. Обещайте…
– Раз это на вас так действует… Мне нетрудно…
Он вроде бы слегка успокоился. Даже выдавил из себя улыбку. Но в глазах еще жила тревога.
– Ладно, мне не удалось ничего вам объяснить. Но уверяю, тут нет моей вины. Вы не в курсе современной философской терминологии, потому и не можете уразуметь, о чем идет речь. Жаль. Но хотя вы так и не сумели уследить за развитием логической цепочки, попытайтесь все же вдуматься в вывод. Хозяину и мне, чтобы верить в то, что мы соответственно Дон Хуан и бес, нужно добиться, чтобы кто-то другой в это поверил. И чтобы убедить этого другого, мы и ведем себя соответственно, он – как Дон Хуан, а я – как бес.