Гоча Пасиешвили – Белогорские рассказы (страница 1)

Гоча Пасиешвили

Белогорские рассказы

Глава 1

Рассказы деда Тихона

Воздух, еще дневной, густой и знойный, начинал понемногу остывать, отдавая накопленное землей тепло. Он струился над бескрайними полями, что расстилались за околицей, будто вздыбленное, застывшее море. Нивы пшеницы и подсолнухов, тяжелые от наливающихся зерен, стояли не шелохнусь, и от них тянуло сладковатым, мучным духом. Сам воздух был напитан запахами: порох дорожной пыли, нагретая за день глина мазанок, сладкий дымок от где-то тлеющей травы и густой, молочный аромат цветущего над ручьем татарника. Со стороны реки, уже окутанного сизой дымкой, доносилось кваканье лягушек да всплески рыбы.

Небо на востоке, над темным силуэтом леска, было уже глубокого синего цвета, а на западе, куда сползало багровое, расплющенное солнце, оно пылало. Облака, редкие и высокие, зажигались изнутри, как уголки, переходя от золота в малинец, а потом в пепельно-сизый цвет. По этому небу, торопясь к гнездам, летали стрижи, выписывая свои стремительные черные черточки.

Возле хат, в палисадниках, стояла густая, изумрудная тень, и в ней ярко белели и розовели пионы, пламенели мальвы. С ветвей старой груши у плетня, густой и кудрявой, доносилось неугомонное стрекотание цикад, сливавшееся в сплошной, звенящий, убаюкивающий гул. Казалось, сама земля, нагревшись за день, теперь тихо и покойно выдыхала это тепло, этот звон, эти запахи – выдыхала короткую, ясную летнюю ночь.

Дед Тихон сидел, вбирая в себя эту тишину и этот простор, и его морщинистое лицо смягчилось. Он смотрел, как последний луч солнца выхватил из темноты крест на церковной главке в соседнем селе, и вздохнул – глубоко, по-хозяйски.

– Край… – тихо сказал он, и слова его звучали как продолжение той немой песни, что пела вокруг природа. – Родимый край. И все тут наше, все знакомое, до каждой балки, до каждого кустика. Эх…

Он снова взялся за гармонь, и первый, протяжный аккорд вписался в вечерний гул так натурально, будто был его частью. История могла подождать. Сейчас нужно было просто слушать, как дышит родная земля.

Мужики и бабы сидели на скамейке и щелкали семечки. Говорили о многом, об урожае, о свиноферме, тихонько о председателе Василе, и конечно о предстоящей в колхозе свадьбе.

Дед Тихон поправил гармонь на коленях, и его взгляд, затуманенный, устремился куда-то поверх темнеющих крыш.

«Помню, до войны это было. Я, пацанвой, на завалинке сиджу, ноги дригаю. А дело к вечеру, поспішає – солнце уже как горячий мед за горбок катится. И слышу – гул по улице идет, необычный. Не тележный грохот, а какой-то нарядный, звонкий. Выскочил я, смотрю: а по нашей пыльной вулиці пара вороных коней, а за ними – повозка. И на повозке – она.

Сидит, будто икона в окладе. В платье городском, светлом, а на плечах – хустка такая, вышитая, не наша. И лицо – бледное, чистое, будто с молоком утренним умывалось. Все бабы из ворот повыглядывали.

– Чия ж се така пишна квітка? – спрашивает наша соседка, Аграфена, у дядьки Прохора, который у колодца набирала воду.

– Та коваля Гаврилы, сыну Ивану невесту привезли, – отвечает он, ведра на коромысло вешая. – З Білгороду-де, учителька. Читать-писать людей учит.

– Ой, лишенько, – ахнула Аграфена. – Дивись, дивись, як вирячила очища! Ишь ты, панночка наша нашлась. Чем она тут, на нашей покуті, заниматься будет? У нас, милая, не буквы складывать, а дрова колоть да борщ варить надо.

А я стоял, застыл. Никогда я таких не видел. Она с повозки сошла, легко так, и огляделась. И глаза её, большие, серые, встретились с моими. И она… улыбнулась. Не широко, а так, уголками губ. И кивнула мне, будто своему. А потом за ней вышел из хаты Иван, ковалев сын. Весь красен, в новой вышиванке, руки за спину прячет. Остановился перед ней, шапку снял.

– Добридень, – сказал он, голос у него сел.

– День добрый, – ответила она, и голос был тихий, ясный, как звон стеклышка. – Меня Олена зовут.

– Знаю, – пробормотал Иван. – Заноситеся… в хату. Мамка пироги спекла.

А вечером, когда стало совсем темно и кури на насест перестали шуметь, я подкрался к ихнему огороду. Слышу, разговор на крылечке. Сидят они вдвоем, и дед Макар, мой, с ними, трубку покуривает.

– И как же тебе, дивчино, наше село? – спрашивает дед, и трубка у него на луну тлеть.

– Тихе, – говорит она, Олена. – И повітря… пахнет полынью и хлебом. В городе пахнет пылью и камнем.

– То-то оно и есть, – крякнул дед Макар. – А ты, Ваню, не соромся. Дівчина она умная, с ней не о сохе разговаривать надо.

– Да я… – начал Иван и замолк.

– Я сама хочу научиться, – вдруг сказала Олена, и суржик её стал мягче, будто она старалась говорить, как они. – И огороду доглядать, и корову доїти. Научите?

– Та я… научу, – прошептал Иван, и стало слышно, как он улыбается в темноте.

Потом она меня заметила в кустах смородины.

– А ты чего, хлопчику, не спишь? – позвала она.

Я вылез, весь в пыли.

– Да так… – говорю.

– Иди сюда.

Подошел я. Она протянула мне в ладонь что-то холодное и гладкое. Городскую конфетку, в бумажке блестящей.

– На, скушай. И спать иди, завтра – світлий день.

Я тогда не понял, что она имела в виду. А завтра… Назавтра была неділя. А в понедельник уже чутка по селу пошла: война. И всё. Всё это тихое, пахнущее полынью и пирогами, скінчилось. Иван ушел в тот же місяць. А она, Олена… Говорили, уехала обратно в город, на фронт медсестрой. Больше я её не видел. А конфетку ту… фантик тот до самого конца войны в святой уголок за иконку прятал».

Дед Тихон замолчал. На лавке все сидели, не шелохнувшись. Даже председатель Васыль, о котором тихонько судачили до этого, смотрел в землю, крутя в пальцах окурок.

– А гармонь-то откуда, дед Тихон? – тихо спросил кто-то из молодых парней.

– Гармонь? – Дед погладил потёртый лаковый бок. – Это уже после. Когда вернулся я. Нашёл в разрушенной хате. Она одна целая среди кирпичей лежала. Я её починил. Играю на ней. Иногда кажется, что не я играю… А тот вечер играет. Тот, последний, мирный. Где пахло полынью и хлебом.

Он прижал меха, и полилась старая, бесконечно грустная мелодия. А над Белогорьем уже вовсю сияла крупная, яркая, будто конфетная обёртка, деревенская луна.