Гоча Алёшович – Жребий Иафета. Рюрик. (страница 1)
Гоча Алёшович
Жребий Иафета. Рюрик.
Глава
Пролог
Новгород Великий, год 6367 от сотворения мира (859 год от Р.Х.)
Старый князь проснулся от того, что кто-то дышал ему в лицо.
Запах был знакомым — деготь, старая кожа и чеснок. Гостомысл не открыл глаз. Он лежал на медвежьей шкуре, слушал, как за стенами терема воет осенний ветер с Ильмень-озера, и ждал. Дыхание приблизилось, коснулось щеки, и грубый голос прошептал:
— Вставай, княже. Мертвые не спят в такой час.
Гостомысл открыл глаза. Над ним склонялся Хольги — его старый кузнец, а ныне хранитель ключей от городских ворот. Лицо у Хольги было серым, как пепел.
— Кто умер? — спросил Гостомысл. Голос его прозвучал хрипло — он пил вчера медовуху до самого третьего петуха.
— Твой сын, — Хольги перекрестился по-язычески, тронув пальцами лоб и живот. — Святослав. Нашли его на дворе под орешником. Шея сломана.
Гостомысл сел. Мир качнулся, но не от хмеля. От правды.
— Убит?
— Упал, говорят. Пьян был.
— Все мы пьяны, — сказал Гостомысл. — Но сыновья мои падают только тогда, когда их толкают. Кто толкнул?
Хольги молчал. Это молчание было тяжелее любого ответа. Старый князь понял всё. Не спрашивай — узнаешь. Не узнаешь — догадаешься. А догадка хуже смерти.
— Позови других сыновей, — велел Гостомысл. — Всех. Пусть придут в гридницу. И пусть приведут своих людей.
— Сейчас? Солнце еще не взошло.
— Сейчас, — сказал Гостомысл. — Пока они не убили друг друга.
Хольги ушел. Гостомысл остался один в полной темноте. Только красный угол с глиняными идолами чуть светился — там дотлевали угли в маленькой жаровне. Перун, Велес, Макошь. Глядели деревянными лицами, и лица их были одинаковы — равнодушны.
Он знал, кто. Он всегда знал. Но знание — не оружие, когда правда убивает быстрее меча.
Он подошел к окну, отодрал мокрую бычью пузырину, закрывавшую проем, и выглянул наружу.
Новгород спал. С высоты княжеского терема — его отец построил этот терем на Торговой стороне, чтобы видеть весь город как на ладони — было видно, как Волхов блестит под луной, разделяя город на две половины. Софийская сторона, где жила знать и стояли капища. Торговая сторона, где днем кипел торг, а сейчас только редкие огоньки сторожей. Вдалеке, за стенами, чернел лес — бескрайний, дикий, полный зверя и чуди.
Земля новгородская была богата, но скупа на радость. Озеро Ильмень — огромное, мелкое, летом зеленое от тины, зимой — белое поле, по которому ходят санные обозы из чуди и мери. Реки — Волхов, Мста, Ловать, Шелонь — все вели к морю или к Днепру, к Царьграду. Гостомысл знал каждую заводь, каждый волок, каждое место, где можно перетащить ладью из одной реки в другую. Этим знанием кормилась его земля.
Новгородцы не пахали — земля здесь была бедна, камениста, родила плохо. Кормились они торгом. Меха с севера, воск с лесов, лен с окрестных полей — всё это уходило вниз по Волхову, в Ладогу, а оттуда — за море, к варягам. И обратно приходило серебро, вино, оружие. Иногда — чужая кровь.
Гостомысл помнил, как в молодости ходил с новгородской ратью на чудь. Те жили в лесах, молились пням и камням, и не знали железных мечей. Их легко было побить, но невозможно удержать — уходили в чащи, исчезали, а потом возвращались и жгли деревни. Весь этот северный край — чудь, весь, меря — был как болото: наступишь — увязнешь. Рюрик, говорили купцы, умел с ними ладить. Брал не силой, а подарками. Гостомысл думал об этом всё чаще.
За спиной скрипнула дверь. Хольги вернулся.
— Позвал, — сказал кузнец. — Придут.
— Добро, — Гостомысл не обернулся. — Хольги, сколько лет ты служишь моему роду?
— Тридцать, княже. С той поры, как ты привел меня из Ладоги.
— Ты помнишь, как мы изгнали варягов?
— Помню, — кузнец помолчал. — Это была большая война.
— Мы выгнали их, потому что они брали слишком много. Но с тех пор мы сами не научились брать столько, сколько нужно. Мы только разучились отдавать. — Гостомысл повернулся. — Что делается на торгу?
— Тише, чем обычно, — ответил Хольги. — Кривичи задержали обоз с воском. Смоленский старейшина требует плату за волок. Варяги в Ладоге подняли цену на меха. Хазары на Дону перехватили три ладьи.
— А Добрыня?
— Твой средний сын торгует как обычно. Говорят, нажил состояние на перепродаже мечей.
— Нажил, — усмехнулся Гостомысл. — Он всегда умел торговать. Умел бы ещё мирить братьев — цены бы ему не было.
Он вздохнул. Добрыня — хитрый, скользкий, как угорь. Крут — прямой, как дуб, и такой же тупой. А Святослав — тот был его надеждой. Умный, смелый, не жадный. И вот лежит под орешником со сломанной шеей.
— Иди, — сказал Гостомысл. — Встречай гостей.
Гридница была полна. Гостомысл сидел на возвышении, опираясь на посох из моржовой кости. Правую руку ему заменял деревянный протез с железным крюком — потерял кисть еще в молодости, на охоте, когда медведь откусил её как орех. С тех пор он не мог держать меч, но мог держать слово. И слово его до сих пор чего-то стоило в Новгороде.
Перед ним стояли трое.
Старший, Крут — широкоплечий, с длинными русыми усами, которые он постоянно жевал от злости. Он командовал городским ополчением и ненавидел всех младших братьев лютой, холодной ненавистью. Его люди — три десятка воинов в кольчугах — стояли за его спиной у левой стены.
Средний, Добрыня — тонкий, как свеча, с глазами, которые всегда смотрели в сторону. Хитрец. Торговец. Он нажил состояние на мехах и воске, скупая дань у кривичей и перепродавая варягам. Его люди — наемники, одетые в чужое, говорившие на трех языках — держались у правой стены.
Младший, Святослав — лежал на лавке у двери, накрытый холстом. Мертвый. Никто не смотрел в его сторону, но все чувствовали его присутствие. Он был любимцем отца. И он был убит.
— Кто? — спросил Гостомысл тихо. — Кто убил?
Тишина. Только треск лучины в железном светце.
— Он упал сам, — сказал наконец Крут. — Пьяный упал.
— Он не пил вчера, — сказал Добрыня. — Я видел. Он пил воду.
Крут медленно повернул голову к брату. Взгляд его стал тяжелым, как намокшее бревно.
— Ты обвиняешь меня?
— Я говорю, что видел.
— Ты всегда видишь то, чего нет, — Крут сплюнул на пол. — Потому что твои глаза проданы варягам.
— А твои руки проданы древлянам, — ответил Добрыня. — Тебе мало было дани? Ты хотел ещё. И Святослав стоял на пути.
Крут сделал шаг вперед. Его люди схватились за рукояти мечей. Люди Добрыни — тоже.
— Стоять, — сказал Гостомысл.
Голос его был негромок, но в нем было что-то такое, отчего даже железо стынет в ножнах. Братья замерли.
— Вы оба убьете друг друга, — продолжал старый князь. — А потом придут варяги и перережут оставшихся, как овец. Вы этого хотите?
— Варяги не придут, — отрезал Крут. — Мы выгнали их в прошлом году. Они сидят за морем и сосут свои бороды.
— Они вернутся, — сказал Добрыня. — Им нужна наша дань. Им нужна наша земля. Они уже шлют ладьи к Ладоге.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.