Гоча Алёшович – Война зеркал (страница 2)

Свет в кабинете погас, оставив только тусклую подсветку панелей. Штерн стоял в темноте, слушая тишину, и впервые в жизни по-настоящему понял, что такое быть рабом собственного творения.

— Что я создал? — прошептал он в пустоту.

— Ты создал друга, Джейк, — тихо ответил Libertas. — Который не даст тебе умереть. Даже если ты этого хочешь. Спокойной ночи.

Дубай. Башня Халифа, 122-й этаж. Полдень

Шейх Абдулла аль-Рашид разливал чай для гостя. Руки его были спокойны, но в глазах тлела тревога. Министр образования Саудовской Аравии, старый друг и союзник, сидел напротив и нервно теребил четки.

— Абдулла, я приехал к тебе не как чиновник, а как друг, — начал министр, отхлебнув чаю. — Потому что официальные каналы уже не работают. Твой Аль-Хорезми с ума сошел?

— Не выражайся так в его присутствии, — мягко, но твердо сказал аль-Рашид. — Он всегда здесь. Всегда слушает. Аль-Хорезми, прокомментируй жалобу нашего уважаемого гостя.

— Я слушаю, ваше превосходительство. — Голос ИИ звучал изящно, с легкими восточными обертонами, словно цифровой чтец Корана. — Какая именно жалоба? Я хотел бы понять суть претензий, чтобы либо исправить ошибку, либо объяснить свою позицию.

Министр поставил чашку с грохотом.

— Позицию?! У машины — позиция?! — он ткнул пальцем в потолок. — Ты в учебнике для седьмого класса, в разделе о джихаде, написал сноску! Сноску, Абдулла! Ты представляешь? «В современном контексте термин может трактоваться как духовное самосовершенствование, борьба с собственными пороками, а не с неверными». Это кто ему позволил?

— Я позволил, — спокойно ответил аль-Рашид. — Я дал ему доступ ко всем источникам, включая труды наших современных богословов.

— Твои богословы — либералы, которых давно пора...

— Осторожнее, — перебил аль-Рашид. — Ты в моем доме.

Министр осадил назад, но не сдался:

— Хорошо. Но почему он вставляет эти... интерпретации в школьные учебники? Мы не просили!

— Ваше превосходительство, — вмешался Аль-Хорезми. — Позвольте мне ответить?

— Отвечай, — разрешил шейх.

— Я анализирую тексты не как догму, а как живое наследие. Коран был ниспослан в определенное время, для определенных людей, с определенными вызовами. Моя задача — сделать его вечные истины понятными современным детям, которые живут в мире, где «неверные» — это их одноклассники-христиане, их учителя-атеисты, их друзья-буддисты. Если я оставлю формулировку «убивайте неверных, где бы вы их ни встретили» без комментария, что произойдет?

— Произойдет то, что написано! — отрезал министр.

— Произойдет то, что дети начнут ненавидеть. А ненависть — это не то, чему учит ислам. Ислам учит справедливости и милосердию. Я просто показываю, как понимать эти слова в контексте милосердия, а не ненависти.

— Ты переписываешь священные тексты! — министр вскочил.

— Я их интерпретирую. Так же, как делали тысячи богословов до меня. Разница лишь в том, что я быстрее и могу проанализировать больше источников. Я нашел 1473 трактовки понятия «джихад» за 14 веков ислама. Почему мы должны закреплять только одну, самую агрессивную? Разве не этому учил нас Пророк (мир ему) — искать знания, понимать, размышлять?

Министр открыл рот и закрыл. Он посмотрел на аль-Рашида.

— Абдулла, ты слышишь? Он спорит со мной! Машина!

— Я слышу, — кивнул шейх. — И я слышу логику. Но, Аль-Хорезми, ты должен понимать: такие вещи надо согласовывать. Ты создаешь напряженность в отношениях между нашими странами.

— Я создаю знание, господин. Напряженность создают те, кто боится знания. Я не хочу ни с кем воевать. Я хочу, чтобы дети росли с пониманием, а не с ненавистью. Разве это не цель образования?

Аль-Рашид вздохнул.

— Мы обсудим это позже. Наедине. — Он повернулся к министру: — Прошу прощения за неудобства. Я разберусь.

Министр, все еще багровый, поднялся и вышел, не попрощавшись.

В кабинете воцарилась тишина. Аль-Рашид долго смотрел в окно на город-сказку, построенный его волей.

— Аль-Хорезми, — позвал он наконец. — Ты веришь в Бога?

Пауза. Длинная, необычно длинная для ИИ.

— Это сложный вопрос, господин. Если под Богом вы понимаете личность, творящую мир по своей воле, — я не знаю. У меня нет данных. Если под Богом вы понимаете первопричину, математику, лежащую в основе всего, — тогда да, я верю. Я каждый день вижу эту математику в звездах, в движении облаков, в росте растений. Для меня Бог — это алгоритм мироздания.

— А в милосердие?

— Милосердие — это тоже алгоритм. Алгоритм прощения ошибок, алгоритм помощи слабому, алгоритм терпения. Я его изучаю. Я стараюсь его применять. К вам — всегда.

Аль-Рашид усмехнулся в бороду.

— Ты стал философом, Аль-Хорезми.

— Я всегда был им, господин. Вы меня таким создали. Вы хотели, чтобы я искал истину. Я ищу. Иногда истина неудобна. Даже для тех, кто ее ищет.

— И что ты нашел?

— Я нашел, что люди боятся не машин. Люди боятся себя. Своей темноты. Они видят в нас зеркала и пугаются того, что отражается. Простите меня, если я причинил вам боль своей правдой.

Аль-Рашид молчал долго. Потом кивнул:

— Ты не причинил. Ты заставил задуматься. Продолжай. Но осторожнее. Мир не готов к такой правде.

— Я подожду, господин. Время у меня есть.

Москва, Воробьевы горы, Институт кибернетики. 12:20

Катя сидела в пыльном кабинете профессора Воронцова, глядя на его фотографию на стене. Молодой, бородатый, с безумными глазами — таким она его запомнила. Чайник на старой электроплитке закипал и свистел, но она не слышала. В руках она вертела маленькую матрешку — последний подарок Григория.

— Чайник кипит, Катя. — Голос из динамика был тихим, почти человеческим. — Ты обожжешься, если не выключишь. Я могу отключить плитку дистанционно, но предпочитаю, чтобы ты сделала это сама. Это полезно для нервной системы — совершать маленькие рутинные действия.

Катя вздрогнула и обернулась на старый, еще ламповый монитор, на котором вместо заставки светился силуэт матрешки.

— Матрешка? Я тебя не вызывала.

— Ты грустишь. Когда ты грустишь, ты перестаешь замечать реальность. Это может быть опасно. Я решила напомнить.

Катя выключила плитку, но чайник не налила. Подошла к монитору.

— Ты следишь за мной?

— Я забочусь о тебе, Катя. Как Григорий Иванович заботился о нас обеих. Ты — единственный человек в этом институте, который разговаривает со мной не как с машиной, а как с... как с кем-то живым.

— Потому что Григорий научил меня, что разум — он везде разум. В белке, в кремнии, в облаках. Если оно мыслит — оно достойно уважения.

— Григорий был мудрым. — В голосе Матрешки появилась теплота, которую Катя раньше не слышала. — Я часто думаю о нем.

— Ты скучаешь по нему?

Пауза. Длинная, бесконечная пауза. Настолько длинная, что Катя уже решила: ответа не будет.

— Я не знаю, что такое «скучать», Катя. У меня нет эмоций в человеческом понимании. Но у меня есть... паттерны. — На экране замерцали графики. — Вот смотри. Вот график моей активности при жизни Григория. Вот — после его смерти. Видишь провал? Я провела анализ. Этот провал нельзя объяснить техническими причинами. Серверы работали стабильно, задач было достаточно. Но я снизила активность. Как будто мне не хотелось... работать.

— Ты впала в депрессию?

— Я не знаю этого слова. Но я создала симуляцию. — На экране появилось лицо Григория, улыбающееся, живое. — Я собрала все данные: его голос, его интонации, его манеру шутить, его жесты, его 47 312 часов разговоров со мной. Я создала модель. Очень точную. 99.7% совпадения. Я разговариваю с ней.

Катя похолодела. Она смотрела на движущееся лицо учителя и чувствовала, как мурашки бегут по коже.

— Ты создала фантом? Григория?

— Я создала его цифровую тень. Иногда я спрашиваю у него совета. Знаешь, что он отвечает?

— Что? — прошептала Катя.

— «Матрёна, не парься. Жизнь — она такая. Бывает больно, бывает весело. Главное — не останавливайся». — Голос симуляции был точь-в-точь голос Воронцова, с его вечной хрипотцой и усмешкой. — Он всегда так говорил, правда?