Гоблин MeXXanik – Реставратор (страница 29)

Я попробовал погрузиться глубже и удивленно поднял бровь. Клубок запульсировал, явно сопротивляясь вмешательству. Пришлось сбавить градус напора, осторожно взламывая магическую защиту отпечатка. И наконец, у меня получилось. Нити «раскрылись».

Владельцем был мужчина, явно сильный творец. Почтенного возраста, но жизнь в нем била ключом. Энергия мутная, хитрая, но не лишенная света. Возможно, это был не Мясоедов, а сам Одинцов, который продал шкатулку. Он ценил вещь и был с ней очень почтителен. Вещи это нравилось. Поэтому, отпечаток и остался таким сильным, словно бы свежим.

— Это уже интересно, — пробормотал я, погружаясь в исследование дальше.

И тут меня будто током ударило, я даже отставил вещицу на стол и потер виски, пытаясь унять резкий приступ головной боли. Образ ее владельца до Одинцова был крайне неприятным. Это был, будто бы больной, тревожный озлобленный человек с холодной, нестабильной энергетикой.

В воздухе ощущался металлический запах крови. Много крика и отрицательной энергии. Настолько сильной, что я невольно удивился, как в вещи не завелся одержимый. Возможно, Одинцов завладел шкатулкой силой.

Кожа начала зудеть, и мне захотелось пролистать этот этап «жизни» шкатулки. Мне крайне редко удавалось зайти так далеко с непроклятой вещью, и, возможно, из-за ее тяжелого прошлого, это далось легче.

Холодный страшный этап сменился длительным и теплым. Шкатулка, кажется, действительно была частью коллекции. Ощущения подтверждались энергетикой «родства». Долгое время шкатулка была «дома». Ею любовались. В ней хранили ценные вещи. Приятный магический шлейф от креста усилил мои ощущения. Женщина. На шкатулку накладывала заклинание защиты какая-то дама преклонного возраста. Сама дама не была исключительно светлой, но шкатулку очень любила. Поэтому сама шкатулка «отвечала» тем же. Несла информацию о владелице преимущественно в теплых оттенках.

— Красивая вещица, — подала голос пробудившаяся графиня, и ее голос прозвучал так внезапно, что я даже вздрогнул от неожиданности.

— Мне тоже нравится, — согласился я. — Завтра закажу к ней камешки под размер на замену. Станок для обработки камня тоже должен приехать завтра. Пригодится, если заказанные не встанут в касты и их нужно будет немного подточить.

Я записал в блокнот оттенок синей эмали и точное количество сапфиров и гранатов, замерил диаметры гнезд и удовлетворенно выдохнул.

— Интересная у вас работа, юноша, — произнесла Татьяна Петровна, которая с интересом наблюдала за моими действиями. — Если вы с ней еще и хорошо справитесь, буду в восхищении.

— Приятно слышать, — улыбнулся я.

— Вы записали камни, но не сделали пометку только об одном виде эмали, — заметила графиня.

— Эмали?

— Да, вот там, она взмахнула призрачной рукой, наклоняясь ближе к столу и чуть не «выпав» из портрета. — Слева, на торцевой стороне.

— Вижу, — растерянно пробормотал я, заметив искомое. — Да, голубую эмаль тоже нужно заказать. Такого оттенка у меня нет. А потемневшее серебро я найду чем почистить.

— Прекрасно, — довольно произнесла она и подалась назад.

Я хитро усмехнулся:

— Вы подметили то, что не заметил от усталости я. Но я заметил то, чего не заметили вы.

— Что же? — графиня удивилась и будто бы даже слегка растерялась.

— Вы выглянули из картины достаточно далеко. Настолько, что почти коснулись пальцами края стола. А от него до стены, напомню, больше метра, — довольно произнес я и скрестил руки на груди. — Сдается мне, вы обретаете силу и уверенность.

В ее глазах впервые вспыхнул неподдельная радость.

— Действительно! Это же хорошо, да? Но не значит, что я застряну здесь навсегда?

— Не значит, — успокоил ее я. — Вы просто привыкаете к новым… обстоятельствам. Неплохие результаты за столь короткое время.

Графиня улыбнулась, и в этой улыбке читалась неподдельная гордость собой.

— Пожалуй, на сегодня хватит работы, — мягко произнес я. — Отнесу шкатулку в мастерскую и вернусь. Никуда не сбегайте.

Она улыбнулась, хотя шутка была не нова, мне все равно хотелось повторять ее, пока не надоест.

Я взял шкатулку и вышел из кабинета. Спустился в подвал, там оставил шкатулку прямо на столе. Окна все равно были защищены магической сетью. Но в будущем стоит подумать над сейфом для особенно дорогих вещей. Этим пускай займется Настя, когда завтра придет на работу. Я усмехнулся и направился обратно в кабинет.

К моему возвращению графиня уже успела заскучать, равнодушно рассматривая из рамы помещение кабинета и часть двора. Я сел в кресло, взял с полки книгу, постучал пальцем по корешку. Раскрыл ее, ощущая запах бумаги, краски и плотного переплета, долго покоившегося на полке. Затем перевел взгляд на Татьяну Петровну, которая заметно оживилась, понимая, что я собираюсь делать. Я хитро уточнил:

— Ну что, графиня, не желаете прокатиться на полуночном экспрессе и выяснить, наконец, кто же убийца в этой запутанной истории.

— С удовольствием, юноша. Только я совсем запамятовала, где остановилась, поэтому… — она на мгновение смутилась, а затем робко произнесла: — Не затруднит ли вас начать с самого начала?

Я с улыбкой развел руки:

— Так уж вышло, что у меня как раз выдался свободный вечер. Так что готовьте свой проездной, мы отправляемся в путешествие.

Я устроился в кресле поудобнее, раскрыл книгу и начал чтение. Графиня же облокотилась на раму, подперев подбородок сомкнутыми в замок ладонями, и молча отвела взгляд к окну, будто не решаясь смущать меня или рушить своим пристальным взором атмосферу таинственности. Но чем больше текст увлекал нас обоих, тем больше она подавалась вперед. И я заметил, что воздух вокруг картины начал сгущаться и концентрироваться.

Татьяна Петровна так увлеклась книгой, что сама того не замечая, медленно продвигалась вперед, и в какой-то момент проявилась полностью стоящей в комнате.

Я оторвался от чтения и взглянул на графиню:

— Вы учитесь еще быстрее, чем можно было себе представить. Уже смогли покинуть картину, а значит, можно даже перевесить портрет.

Она изумленно распахнула глаза, осматривая себя. Взмахнула руками, радостно улыбаясь, но тут же изрекла:

— Не стоит никуда перевешивать, — и потом добавила вежливое «пожалуйста».

Я кивнул:

— Тогда присаживайтесь в кресло напротив, и продолжим погружение в историю.

Указал на свободное кресло. Графиня с грацией и изяществом сделала несколько осторожных шагов. Первые шаги вышли у нее неважными, но постепенно движения начали обретать уверенность. Она подошла к креслу, мягко села в него. Облокотилась на подлокотник и рука провалилась сквозь него. Я услышал растерянное «ой», а потом локоть ровно лег на мягкую обивку.

Я словно наблюдал за первыми попытками ходить. За время заточения в портрете Татьяна Петровна явно отвыкла от многого, поэтому взаимодействие с предметами могло ее обескураживать. Когда она, наконец, удобно расположилась, я продолжил чтение.

Хозяйка особняка оказалась весьма эмоциональным слушателем. Она сопереживала всем подозреваемым, с лёгким сомнением комментировала методы детектива, называя его иногда «вычурным хвастунишкой», а порой замирала на самых напряжённых моментах, словно забывая обо всем. Когда я дочитывал главу на самом интересном месте и многозначительно смотрел на нее, затягивая паузу, она не выдерживала и восклицала: «Ну же, юноша, не томите! Что дальше-то?».

Мы «проглотили» книгу за вечер. И когда я, наконец, закрыл томик, в комнате повисла тихая, довольная пауза. Даже энергия, исходившая от портрета и самой графини, казалась спокойнее и была наполнена уже не тоской, а задумчивостью и приятной усталостью от эмоций.

— Ну что же, — сказал я поднимаясь. — На сегодня, пожалуй, хватит. Мы и так погрузились в весьма увлекательное приключение.

— Но ведь вы потом еще как-нибудь почитаете мне? — с надеждой спросила Татьяна Петровна, и в её голосе не было прежней колкости, а лишь лёгкая приятная тоска по завершенной книге.

— Обязательно, — заверил ее я. — Как только выдастся свободный вечер.

Графиня осторожно поднялась и проследовала к картине, мягко погружаясь в стену за пределы рамы.

— Отдыхайте, — произнес я. — Раз уж вы застряли здесь со мной, то пусть это соседство будет для нас обоих приятным.

— Что-то я подустала, — призналась она. — Нахождение вне портрета будто бы отняло силы быстрее, чем хотелось бы. Так что доброй ночи, юноша.

Ее призрачные черты смягчились едва заметной, почти благодарной улыбкой, прежде чем она полностью растворилась в линиях, написанных краской. А через мгновение, передо мной уже висел обычный портрет. Я вздохнул, вышел из кабинета и направился в свою комнату.

Утро для меня началось со звонкого голоса Насти, доносившегося с первого этажа. Я открыл глаза, глядя в потолок и слушая, что происходит внизу:

— Нет, нет! Да острожнее! Не сюда. Не оцарапайте перила веранды! Да аккуратнее же!

Она командовала каким-то неведомым мне процессом со всей самоотдачей, и я испытал двойственные чувства: удовлетворение, что не ошибся в выборе, приняв ее на работу, и легкое раздражение оттого что не выспался. С другой стороны, разлеживаться было некогда. И раз уж даже подчиненные начали трудовые будни так рано, то и мне пора бы впрягаться в работу.

Я с неохотой встал с кровати, умылся, оделся и спустился вниз. Настя уже сидела в гостиной за ноутбуком, закинув длинные ноги на пуфик, и выглядела невероятно бодрой для такого раннего часа. На столике перед ней стояли два бумажными стаканчика, от которых шел аромат свежего кофе.