Глеб Жарков – Непроторенная дорога (страница 3)
– Твоё теперь, – прошептал он, сунув кубик в карман.
Возвращаясь в избу, Иван замер на пороге: лунный свет, пробиваясь сквозь ставни, упал на колыбель, и ему показалось, что спираль над Димой слегка светится. Он тёр глаза, списывая видение на усталость, но чувство – будто тайга сама благословила новую жизнь – осталось.
Утром, когда первые лучи солнца растопили иней на стёклах, превратив окно в витраж из водяных дорожек, Иван положил кубик с буквой «Д» в колыбель. Дима спал, сжав кулачок вокруг медвежьего когтя, а на его ресницах дрожали капельки – оттепель, рождённая дыханием новой жизни в ледяной крепости Сибири.
Комната дышала теплом печи, смешанным с ароматом свежеиспеченного яблочного пирога. Лучи зимнего солнца, пробиваясь сквозь морозные узоры на окнах, рассыпались по полу золотистыми бликами, словно кто-то невидимый играл алмазной пылью. На старом ковре с выцветшими розами, подаренном бабушкой Таней на свадьбу, сидел четырёхлетний Дима. Перед ним горкой лежали кубики – некрашеные, вырезанные из сибирской сосны отцом ещё до его рождения. На гранях виднелись выжженные буквы: «Д», «М», «С» – начало незаконченного алфавита, который Иван когда-то задумывал для сестры.
Мальчик поднял кубик с буквой «Д», поднёс к глазу, словно пытаясь разглядеть сквозь него тайну. За окном, в мареве морозного воздуха, метель рисовала на стёклах причудливые спирали, повторяя узор на его колыбели. «Вот и диалог», – мог бы подумать взрослый, но Дима просто засмеялся, ударив кубиком о пол. Звук, глухой и тёплый, эхом отозвался в углах избы.
– Димуля, смотри! – Мать, Татьяна, присела на корточки, держа в руках видеокамеру «Электроника», подаренную шахтёрами отцу за спасение бригады. Объектив дрожал в её руках, выдавая волнение. – Построишь башню до потолка?
Дима ответил не сразу. Его пальцы, ещё пухлые от младенчества, уже двигались с удивительной точностью. Он поставил два кубика вертикально, затем третий положил боком, прижав ладонью, словно боясь, что идея ускользнёт. Четвёртый кубик покатился в сторону, к печке, где в чугунке булькала картошка.
– Не-ет! – вскрикнул он, протягивая руку, но вместо того чтобы поднять беглеца, схватил следующий кубик – с трещиной от мороза, которую когда-то залил смолой отец.
Татьяна затаила дыхание. На экране камеры, размером со спичечный коробок, её сын напоминал алхимика, смешивающего элементы неведомой вселенной. Башня росла не вверх, а вбок, изгибаясь змеёй, будто повторяя путь реки Лены на отцовской карте, висевшей над кроватью. Кубик с буквой «М» застрял между двумя другими, образовав арку. Дима ахнул, подполз поближе, и его тень слилась с рисунком ковра, превратившись в гигантского медведя из дедовых сказок.
– Гляди, наш бунтарь! – шепнула Татьяна, ловя момент, когда сын, высунув язык от старания, пытался уравновесить кубик на ребре. Её голос прозвучал как в том далёком 1990-м, когда она впервые обняла этот кричащий комочек упрямства.
В дверях, затянутых ситцевой занавеской с маками, возник Иван. Его ватник был в угольной пыли, а в руках он сжимал пучок кедровых веток для банного веника. Увидев «творение» сына, он хмыкнул, бросив ветки в корзину у печи:
– Эх, Тань, опять твой бардак. У других дети замки строят, а наш…
– Наш – дорогу ищет, – парировала Татьяна, не отрываясь от видоискателя.
Дима, будто услышав, шлёпнул ладонью по полу. Башня дрогнула, и кубик с трещиной съехал вниз, ударившись об ножку стула. Мальчик замер, брови домиком. Отец, скрестив руки, ждал слёз. Но вместо этого Дима вдруг засмеялся – звонко, как весенний ручей, пробивающий лёд. Он схватил упавший кубик и, к ужасу Ивана, швырнул его через всю комнату. Деревянный брусок со звоном ударился о медный таз у двери, где лежали еловые шишки для растопки.
– Вот чёрт! – Иван шагнул вперёд, но Татьяна жестом остановила его.
Дима уже полз к тазу. Подобрав кубик, он прижал его к щеке, почувствовав шероховатость смолы. Потом, словно осенённый, начал выстраивать новый путь – от таза к печке, используя щели между половицами как направляющие. Кубики ложились зигзагами, огибая выбоину в полу от дедовского сундука.
– Лазейка, – прошептал он, впервые за день, и слово повисло в воздухе, смешавшись с треском дров.
Иван прислонился к притолоке. В памяти всплыло собственное детство: как он, шестилетний, вырезал ножиком лодку из коры, а отец, вернувшись с шахты, разнёс её в щепки: «Дурью маешься!» Теперь же, глядя на сына, он ощущал странную гордость, будто Дима бросал вызов не только кубикам, но и чему-то большему – правилам, застывшим, как лёд на Ангаре.
– Сними, как он к печке тропу проложил, – неожиданно сказал Иван, и Татьяна удивлённо подняла бровь.
Она приблизила камеру. Дима, сидя на пятках, соединял два «острова» из кубиков мостиком из ёлочной гирлянды, оставшейся от Нового года. Красная лампочка мигнула, отразившись в его глазах – два крошечных огонька бунта.
– Упрям, как сибирский кедр, – пробормотал Иван, и в углу его рта дрогнула улыбка. Он вспомнил, как месяц назад Дима, оставшись один, переставил все банки в погребе по цвету этикеток, а не по заготовкам. Тогда он ругался, а теперь ловил себя на мысли: может, в этом хаосе есть свой порядок?
Татьяна опустила камеру. На экране осталось последнее кадры: Дима, обернувшись к окну, тыкал пальцем в морозный узор, где спираль метели переплеталась с его «дорогой» из кубиков.
– Мама, гляди-и! – протянул он, и в его голосе звучало торжество первооткрывателя. – Одинаково!
Иван подошёл ближе. Действительно, линии на стекле, созданные дыханием мороза, повторяли изгибы деревянной тропы на полу. Сердце ёкнуло: неужели сын видит связи, невидимые другим?
– Чайник кипит, – резко повернулся он, пряча лицо. Но в сенях, поправляя валенки на полке, вдруг выдохнул: «Упрямец… Молодец».
Вернувшись, он застал Диму спящим среди кубиков, сжимающим в кулачке медвежий коготь с колыбели. Татьяна, приглушив свет лампы под абажуром из оленьей кожи, тихо напевала:
– «Спи, медвежонок, снегами укрытый,
Тропы твои занесёт метель…»
Иван поднял сына, ощутив, как тот, тёплый и доверчивый, прижался щекой к его колючей щетине. Кубики, оставшиеся на полу, бросали длинные тени, похожие на карту неизведанной страны.
Наутро, уходя в шахту, Иван положил на детский столик новый кубик – с выжженной спиралью. Дима, обнаружив подарок, водрузил его на вершину вчерашнего «лабиринта». Башня рухнула, но мальчик рассмеялся, как будто это и было целью.
А в углу комнаты, на полке с семейными реликвиями, стеклянный шар с вечной метелью слегка дрожал, будто предчувствуя, что этот день станет первым штрихом в великом уравнении жизни Дмитрия Ивановича.
Классная комната дышала морозной свежестью, несмотря на жар от чугунной печи в углу. Снежный свет, пробивавшийся сквозь заиндевевшие окна, дробился на партах, оставляя ромбовидные блики на чернильных пятнах и выцарапанных перочинными ножами инициалах. На стене висела карта СССР, уже шесть лет как ставшая историческим артефактом, но упрямо сохранявшая розовый оттенок «союзных республик». Рядом – плакат с пионером, поливающим яблоню, под которым кто-то шаловливо подписал шариковой ручкой: «Урожай логики – 1998».
Учительница Марья Петровна, женщина с туго стянутым в узел седым пучком и вечно поджатыми губами, стучала указкой по доске, где мелом был нарисован круг с расходящимися лучами.
– Сегодня, дети, мы изучаем солнце – источник жизни и света, – её голос, отточенный за тридцать лет преподавания, резал воздух, как ножницы по бархату. – Раскрасьте его в жёлтый цвет, как положено. Небо – голубое. Трава… – Она бросила взгляд на рисунок Вовки Сидорова, изобразившего лес в виде зелёных треугольников, – должна быть зелёной. Порядок превыше всего!
Дима сидел за третьей партой, поджав под себя ногу в валенке, распоротом у мизинца. Его пальцы, покрасневшие от холода, сжимали карандаш «Кохинор», подаренный матерью на прошлый Новый год. В тетради по природоведению, открытой на странице с напечатанным контуром солнца, он уже успел нарисовать на полях спираль – точь-в-точь как узор на своей старой колыбели.
За окном, затянутым морозными паутинками, метель выписывала вензеля. Дима прислушался к её песне – шелесту снега о стёкла, скрипу веток берёзы, бившихся о крышу. Ему вдруг представилось, будто вьюга – это огромная невидимая кошка, точившая когти о стены школы. Он улыбнулся, представив учительницу в образе сердитой мыши, и тут же поймал на себе строгий взгляд Марьи Петровны.
– Дмитрий Соколов! – Указка брякнула о его парту, поднимая облачко меловой пыли. – Ты опять витаешь в облаках? Бери карандаш и работай, как все!
Одноклассники захихикали. Настя, сидевшая за соседней партой, толкнула его локтем, прошептав:
– Давай, рисуй быстрее, а то опять к директору пойдёшь!
Но Дима уже погрузился в свой мир. Он провёл пальцем по контуру солнца, ощутив шершавость бумаги. В памяти всплыл вечер недельной давности: отец, вернувшись с шахты, разглядывал его рисунок с синим медведем.
– Медведи не синие! – проворчал он, смяв листок. – Учись видеть мир правильно!
Зато мать, укрывая его потом одеялом, прошептала:
– Твой медведь особенный. Он из страны снов, да?
Теперь, глядя на жёлтый круг на доске, Дима нахмурился.