Глеб Васильев – Эпизоды Фантастического Характера: том первый (страница 2)

Выйдя из дольмена, я выругался еще раз – эльфа и его телеги уже и след простыл. Черт! Но что это? Вход дольмена напротив оказался открыт. Изнутри доносились звуки рекламного шоу и приглушенный хохот. Орки. Что ж, как бы сильна ни была моя нелюбовь к ним, счастья попытать стоит. Погладив в кармане легкий складной армейский швейцарский меч, я заглянул в логово орков. За складным столиком перед телевизором сидело трое – один в пиджаке и шортах, орк постарше, о чем говорили татуировки, покрывавшие его лицо, плечи и икры, и два помоложе, в спортивных плащах и шлепанцах. У стены стояла металлическая двухъярусная кровать, рядом раскладушка. Действительно, снимать дольмен в Затерянном Мире значительно дешевле, чем комнату в Городе. Орки курили болиголов, пили змеиную настойку и синхронно похохатывали, следя за происходящим на экране телевизора.

– Добрый вечер, – три пары глаз обратились на меня. С орками всегда так – в их взгляде никогда не читается ни враждебности, ни дружелюбия. Смотрят своими рыбьими гляделками и поди догадайся, что у них на уме. – Извините за беспокойство. У вас не найдется Свечного Ключа?

– Свечного? – старший орк будто бы задумался. – Был где-то. Мы в этот дольмен недавно переехали, еще не все разобрали.

Я усмехнулся про себя – где это видано, чтобы орки наводили порядок и что-то там разбирали.

– Все равно спасибо. Пойду, еще у кого-нибудь спрошу, – радуясь, что ни на что не нарвался, я вернулся к колеснице. Она по-прежнему вселяла в меня ужас. Запыленные зеркала отражали Тескатлипоку. Педали встроенного органа залипли и торчали кольями, рычаг переключения кнута болтался на расхлябанной кулисе, передние сметки и правый подмигиватель не слушались. К лобовому пузырю изнутри клеилась табличка «В Валгаллу», к заднему – «В Миктлан».

– Ну что, раскочегарил? – хриплый голос, прозвучавший возле самого моего уха, принадлежал старшему орку. Разглядывая колесницу, он задумчиво постукивал себя когтем по торчащим из-под губ клыкам.

– Да вот все никак.

– Вот тебе Ключ, нашел, – как это ни удивительно, то, что протянул мне орк, действительно оказалось Ключом для Именинных Свечей.

– Спасибо!

– Ты что, колесницу продать хочешь?

– Нет. На колеса поставить, – неловкому каламбуру орк не усмехнулся.

– А то смотри, хорошая колесница, много золота можно получить, – орк погладил грязный бок развалюхи Старика. – Какого она века?

– Семьдесят восьмого. Уж тридцать веков старушке.

– 2101?

– 21011.

– Угу, – орк уважительно кивнул. – Если захочешь продать, скажи. Это ведь Старика колесница?

– Его самого.

– Что с ним?

– Да нормально все, жив, здоров, девятый век разменял, на «Оке» теперь ездит.

– Ты внук его что ли?

– Да.

– Понятно. Давай-ка, глянем, что там с сердцем и потрохами.

Подтянулись молодые орки. Не дожидаясь приглашения, они с удовольствием погрузили свои когтистые лапы в мясо колесницы, дергая за жилы, подкачивая зелья и прислушиваясь к щелчкам нервов. Стоя рядом, я наблюдал за их действиями и удивлялся той аккуратности и нежности, с которой они дотрагивались до развалюхи.

– Ты бабушку проверял?

– Э…

– Бабушка не искрит, – в конце концов заявил мне старший орк. – Умерла тут бабушка. Вот приехал бы пораньше, мы бы на рынке новую старуху сыскали. Сейчас-то, на ночь глядя… А так ничего, оживет твоя колесница, раскатаем ее, не боись, сердце у нее что надо.

Возвращаясь из Затерянного Мира я думал, какой он все-таки странный. Насколько сильно отличается от Города. Этакий джентльменский клуб, убежище героев, эльфов, гномов и орков, в которое вход женщинам заказан. Здесь, поздоровавшись и попросив какой-нибудь пустяк, вроде Свечного Ключа, можно получить непрошенную помощь. Можно узнать о том, что живые бабушки должны искрить. А если принести с собой бутылочку змеиной настойки, то и вовсе стать другом любому существу. Здесь всегда пустынно, небо серо, дольмены одинаковы, а стая вечных церберов неизменно рвет плоть одного и того же грешника. Тут ничего не меняется на протяжении тысячелетий, что бы ни происходило в Городе, какие бы катафалки ни входили в моду. Сюда приходят в поисках вечной жизни и надежды на перемещение, но находят лишь покой и умиротворение. Как только раздобуду новую бабушку и легкие (те, что были, выглядят так, будто их рвали церберы – черная вата наружу, в волокнах застряли останки мелких фей), обязательно вернусь сюда. Главное – не привыкнуть, не стать рабом этого Мира.

Огонь – если признавать его за материю – материя весьма притягательная. Он красив, игрив, переливчат и неоднозначен, как суть человеческого характера. С одной стороны, человеку надлежит согревать ближнего своим теплом, дарить ему уют и горячую пищу. С другой же стороны, мы нередко видим, как часто люди сжигают все мосты и связи между собой и окружающим миром и сами сгорают в бушующем пожаре собственного мятущегося нутра. Это печально, драматично и одновременно прекрасно. Когда загадываешь желание на зажженную спичку, нужно непременно удерживать ее до того мига, когда язычок пламени начнет лизать кончики пальцев. Иначе желание никак не сбудется – только через боль ожога. Но саламандра – ящерица… Мало Господь создал тварей более отвратительных, нежели рептилии. Саламандра суть та же огненная гадюка или даже жаба. К чему избирать огненной метафорой столь мерзкую тварь со стылыми глазами и прохладной жижей вместо крови? Другое дело – птица феникс! Минуя самолюбование, скажу, что о себе я нередко говорю в таком ключе – «златоперый феникс, восставший из пепла своей сгоревшей юности».

Сказка №2: Саламандра

Мне снилось, что мое тело стало прозрачным – тонкая целлофановая оболочка, наполненная водой, в которой одиноко плавает рыбка-простуда. Рыбка подплывает к моим бесцветным губам и целует их изнутри, пуская рябь по натянутому целлофану тела.

Проснувшись, я понял, что сон был мне в утешение. Наяву мое тело оказалось косо скроенным и криво сшитым мешком из асбестовых лоскутов, наполненным не ключевой водой, но душными конскими каштанами и запеченным в углях картофелем. Я чувствовал, как угли продолжают тлеть и потрескивать в животе, легких и глотке. Сквозь мешанину каштанов и картофеля, распаляя угли, прогрызала себе дорогу огненная саламандра-простуда. Приблизившись к внутренней стороне моих губ, она не поцеловала их, но вцепилась жаркой зубастой пастью, заставив меня зайтись в приступе безжалостного кашля. На платке, которым я прикрывал рот, проступили пятна алого. Саламандра-простуда глупа, но не настолько, чтобы не найти лазейку из носоглотки дальше к мозгу. Я знал, что толстые слои войлока и ваты, защищающие мозг, не смогут ее остановить. Еще немного и для меня все будет кончено.

Превозмогая боль внутреннего пожара, который не могли потушить кровоизлияния от укусов саламандры, я поднялся с постели. Трясясь в ознобе, подошел к зеркалу и отпрянул, ужаснувшись видом отражения. Я увидел себя отлитым из голубоватого стекла, полным ледяной крошки, в которой, шурша чешуей, извивался черный василиск-простуда. Я чуть было не поверил этому обману и не вернулся, под одеяло в надежде согреться. Но глаза обманывали меня, очутившись во власти саламандры. Саламандра пыталась убедить меня в том, что я замерзаю, что я – стекло и лед. Подбросить дров в камин, укутаться в плед, усилить жар, обливаться потом снаружи, сгорать изнутри – вот чего от меня добивалась огнедышащая простуда. Она пошла на уловку из страха, значит, чувствует слабину. Я расхохотался. Меня не проведешь! Слышишь, безмозглая ящерица?!

Не сдерживая хохота, побежал по дому, распахивая двери и разбивая стекла во всех окнах. Как тебе это нравится, огненная дура? Не слишком жарко? Морозный воздух густыми потоками втекал в дом, в голых оконных проемах закружились серебристая снежная пыль. Взял кочергу, выгреб из камина все угли и растоптал их босыми ногами. А так тебе хорошо, тупая головешка? Выскочил на улицу, спотыкаясь, по заснеженной дорожке подбежал к колодцу, примерзая ладонями к стальному вороту, вытащил ведро воды и принялся пить, захлебываясь смехом. Что это там шипит, саламандра? Не твои ли угольки?

Я перестал чувствовать боль, жар и холод – саламандра издыхала, ее чары рассеивались. Упав спиной в сугроб, я наблюдал, как облачка пара от моего дыхания таят в бездонной лазури морозного неба. С каждым выдохом облачка становились все тоньше и прозрачнее. Наконец, воздух над моим лицом перестал дрожать от дыхания.

Издалека, как будто из сна, виденного в детстве, до меня донесся перезвон бубенцов. Звук приближался, к нему добавился скрип снега под полозьями саней, всхрапывание лошадей.

Вздох испуга и твое лицо, вставшее между мной и небом. Какое чудное виденье. Ты склонилась так низко, что твои огненные волосы коснулись моих щек. Но я больше не боюсь огня, я победил саламандру.

Рыцарство мертво – об этом твердил еще Шекспир. И по этому поводу я испытываю самые искренние сожаления. Все же, Вильям Шекспир для своей эпохи был личностью весьма авторитетной. Если бы он, вопреки своим предрассудкам, бурно возрождал рыцарство словом, то, как знать, возможно оно бы и не усопло. А так-то простой народ, приняв на веру слова «мудреца», радостно взял, да и похоронил сию благородную и замечательную вещь. Порою мне грезится Шекспир, выводящий нервно обгрызенным гусиным пером слова «рыцарство живо и процветает». Вот тогда, я чаю, все бы и по сей день, века спустя со времен Шекспира, воочию могли бы убедиться, насколько великолепен рыцарь Ханс Кристиан! Перед моим благородством не устояла бы ни одна дама, не говоря уж о джентльменах. Эх, мечты, мечты… Но, справедливости ради, я вынужден отметить, что еще хуже Шекспира с рыцарством обошелся Сервантес. Дон Кихот – это же умудриться надо было прописать такого нелепого, нескладного и жалкого во всех отношениях рыцаря. Тощий, потасканный, долговязый и долгоносый – ну уж нет, таким рыцарем я быть отказываюсь наотрез. И даже не упрашивайте. Так что, может статься, и лучше в итоге, что рыцарство мертво.