Глеб Васильев – Довольно Странные Истории (страница 8)
– Я очень вам сочувствую, но…
– Заткнись, морда птичья, я еще не закончила! Так вот, я бы на самом деле лучше с сорока сороками жила, чем с гадскими пятками! Но эти омерзительные пятки – мои, родные. Понимаешь? Поэтому я люблю их! Любой гниде по щам наломаю за каждую сраную пяточку! Сечешь?
– Да, я понимаю вашу точку зрения, но, что касается моих сорок…
– Отвечай, гаденыш! Ты гордишься своими сороками? Признаешь, что ты мать твою везунчик и счастливчик, каких свет не видывал? – Мэри схватила Джона за плечи и яростно его трясла. – Утверждаешь, что пяток сорок в миллиард круче сорока пяток?!
– Д-д-дааа! – завизжал Джон. – Г-г-горжусь! П-п-признаю! Ууут-т-тверждаю!
– Точно? – Мэри прекратила трясти Джона.
– Совершенно абсолютно непреложно истинно точно! Пяток сорок – вершина блаженства, прекраснейшая вещь на земле и небе, чистый кайф и непревзойденное совершенство! А все, что не пяток сорок, то говно!
– Так-то лучше, – удовлетворенно улыбнулась Мэри, убрала руки с плеч Джона и отвесила ему такой апперкот, что бедолага подлетел на добрую дюжину ярдов и еще полтора фута вверх. – А это тебе за то, что мои пятки говном обозвал. Никого не слушайте, господин Носорог. Сорок пяток – вот что действительно штука стоящая!
Странность №19: Муки творчества
Материал из интернет-портала «Дом Солнца»
Груздина Улевульвич сутуло и невесело улыбалась перед монитором персонального компьютера, равнодушно отображающим финальные строчки романа «Голубиное небо ангельского счастья», которые она отстучала час назад. Улевульвич не могла упрекнуть себя в избитости сюжета, безвкусном стиле, скудности динамики, дефиците интриг и блеклости персонажей, но одна заноза нещадно саднила ее глубинный писательский нерв. Скользя мясистым и набухшим от недосыпа глазом по буквам услужливого текстового редактора, Груздина вновь и вновь натыкалась на язвящее несоответствие своим перфекционным идеалам, а именно – на имя главной героини романа.
«Вероника Василькова» – закусив губу, думала Улевульвич. – «Наивность-то какая – на грани с пошлостью буквально. Разве могут так звать сильную и искреннюю женщину, которая борется за свое счастье в этом жестоком мире? Доярке с мужем алкоголиком-трактористом и сыном двоечником-живодером это имя подошло бы, а не героине, собственными руками творящей свою судьбу».
– Груздюша, – заискивающе поблескивая очками, в приоткрытую дверь протиснулась большая и похотливая голова Бурлеслава Черримясова – законного мужа Улевульвич. – Уже позднехонько, пойдем-ка в кроватушку, кисопусичка.
– Бурлеслав, – Груздина попробовала испепелить супруга взглядом, но это оказалось слишком энергозатратно, поэтому решила ограничиться вербальными сигналами. – Бурлеслав, иди нахуй.
– Но Груздюшенька, – мужчина сально захихикал, – не все же работаньку работать. Иногда нужно и пошалить сладенько.
– Бурлеслав, ты дебил? – Улевульвич сложила губы в позу куриного гузна.
– Так ничего же дебильного в том, чтобы распотешиться на часик после трудов праведных, – Бурлеслав облизнул пухлые губы и взъерошил толстыми пальцами опушку редких волос вокруг плешивой поляны на своей лоснящейся голове. – Ну не жеманствуй же лукаво, тигруленька моя жаднохищная.
– Бурлеслав, как ты меня заебал, – Груздина сокрушенно уткнулась умным писательским лбом в рабочую поверхность письменного стола.
– Но ведь уж месяца три как мы ни разочка, Груздюленочек. Дымоходик, знаешь ли, дымоходиком, но ему иногда прочисточка требуется.
– Найди себе Веронику Василькову или еще какую-нибудь колхозную дуру-доярку и ей дымоход прочищай, уёбок, – надрывно прохрипела Улевульвич и швырнула дырокол прямо в извращенческий нос Бурлеслава.
Ушибленный и оскорбленный нос удалился из дверного проема вместе со своим сексуально озабоченным обладателем.
– И запомни, козел, – больше мне ИНТИМ НЕ ПРЕДЛАГАТЬ! – крикнула Груздина вслед скрывшимся носу, очкам, лбу, лысине, толстым пальцам и другим комплектующим своего ретировавшегося супруга.
«Интим не предлагать, хм…» – мысленно повторила Улевульвич, чувствуя, как вдохновение пробивается через сор пустопорожней бытовухи, привнесенной Бурлеславом. – «Интим Не Предлагать… а если прочитать задом наперед, то – Тагалдерп Ен Митни! Вот оно – ИМЯ! И будешь ты, Тагалдерп Ен Митни, не просто очень сильная и искренняя женщина, а светлая эльфийка, борющаяся за свое счастье в жестоком и равнодушном мире смертельной стали и непокоренной магии!»
Странность №20: Душевные терзания
Вера Камша, «Несравненное право»
Полидевк Полидевкович изнурился, несмотря на ранний час. Ему хотелось бы станцевать ламбаду и спеть марсельезу, но сил хватило лишь на то, чтобы доковылять до холодильника, извлечь из него бутыль водки и опорожнить ее. Танцевать и петь Полидевку Полидевковичу тут же перехотелось. Пришла мрачная уверенность в том, что жизнь – бессердечная, несправедливая и к тому же изрядно дорогая сука.
– Вот ты – ты понимаешь? – Полидевк Полидевкович, нахмурившись, ткнул пальцем в дверцу морозильной камеры. – Нееет, ни черта-то ты не понимаешь. А я, понимаешь, всю жизнь… Да куда тебе понять-то, твари холодной да железной? А я ведь всю свою жизнь, от звоночка до звонка. И что мне, а? Шиш без масла! А они там эти всякие все себе захапали. Понимаешь? Та, ни-че-го ты, железяка, не понимаешь. Вот пожил бы ты с мое, повкалывал бы, как я вкалывал, хребта не щадя, вот тогда, может быть, на крошечную долю микрона ты бы приблизился к пониманию. Вот так вот, как я, оказался бы здесь, на этой самой кухне, посмотрел бы я на тебя. А я ж то всего и хотел, чтобы по-людски было. По-человечески. Ну, по справедливости. Понимаешь? Да хрен чего ты там понимаешь! Была бы у тебя такая жизнь, как у меня – и то не понял бы нихрена. Вот ты, говоришь, что я пью. А я тебе, знаешь, что скажу? Я тебе скажу – да, пью! А ты бы на моем месте не пил бы. Нееет, ты бы не пил – ты бы повесился нахрен. Прямо тут вот на этой кухне бы вздернулся, болтая лапками. Потому что это для тебя, для таких, как ты – ламбада эта, марсельеза, танцы, шманцы, обжиманцы – вот это все. Отнять у тебя это, и все – ты сразу расплачешься и сам побежишь к фашистам в плен сдаваться. Никакой серьезности у тебя нет. Пустельга ты, суховей. Потому не тебе меня судить. Я что пью, что не пью – тебя не касается. А вот как раз то, что я пью – это сугубо мое персональное дело. Потому что, если хочешь знать, у меня душа болит. Кровью у меня душа обливается. Кошки на ней это… скр… скребутся, и тоже кровью обливаются. Да где тебе понять, машине дурацкой? У тебя-то и души нет. Тебе лишь бы на дискотэку, да под музычку. Вот так и просрали страну! Ты знаешь, я вообще к тебе неплохо отношусь. Даже, можно сказать, хорошо. Но, ты уж прости меня за прямоту, искренность и откровенность, я тебе кое-что скажу. Так вот, я таких как ты не то что бы не уважаю. Но… да, недолюбливаю. И, чего уж там, ненавижу. Понимаешь? Нееет, ни черта-то ты не понимаешь…
– Кажется, понимаю, – прервав монолог Полидевка Полидевковича, произнес холодильник.
– Намекаешь, что я до говорящих холодильников допился, падла? – сощурился Полидевк Полидевкович.
– Прошу прощения, если в моих словах вам послышался дурной намек. Но, смею уверить, что я исключительно чужд подобных намерений, – ответил холодильник.
– Так и о чем ты тут тогда брешешь, а?
– Я думаю, Полидевк Полидевкович, что у вас очень большая душа. Я бы даже сказал, феноменально огромная. К тому же, вы довольно часто изволите эту свою бескрайнюю душу изливать. И нередко это происходит в непосредственной близости со мной. Так вот, моя теория в том, что часть вашей широкой души при изливании расплескалась и попала в меня. Полагаю, именно это и причинило мне способность мыслить, чувствовать и облекать в слова свои мысли и чувства.
– Это ты правильно сказал. Душа у меня – о-го-го, – Полидевк Полидевкович стукнул себя кулаком в хилую грудь. – Но болит. Ох уж и болииит – спасу нет.
– Так выпейте еще, Полидевк Полидевкович, – холодильник распахнул свою дверцу и выкатил из глубин бутылку.
– Ну, допустим, я-то выпью, – Полидевк Полидевкович взял бутылку и выпил ее содержимое до дна. – Но! Ты-то, ты что вообще в этом понимаешь? Нееет, ни черта-то ты не понимаешь, железяка бездушная!
– Прошу меня извинить, но я уже выразил свою уверенность в том, что с некоторого момента и по настоящее время я – предмет одушевленный. И вы, Полидевк Полидевкович, с этим согласились.
– Ну согласился и согласился. Всю жизнь теперь мне в морду этим согласием тыкать будешь? – пробурчал Полидевк Полидевкович. Он нахохлился, нахмурился пуще прежнего и вдруг взвился, перейдя на крик. – Да и врать то мне тут не смей! Ишь, согласился я. Да и с кем тут соглашаться? С железякой? Чтобы я, Полидевк Полидевкович, с ящиком отмороженным соглашался?! Да я скорее тебя на говно располовиню, чем соглашусь!