Глеб Талаев – Последний протокол (страница 6)
– Я кричала, Лиза? Ты пыталась сопротивляться?
– Я кричала! – её мысленный голос внезапно сорвался, в нём зазвенела давно забытая, детская паника. – Я умоляла его отпустить! Я цеплялась за него, но он был такой сильный… Он смеялся. Он нёс меня, а я билась в его руках… Он доплыл с ней на руках до того места, где вода стала тёмной-тёмной… и просто… разжал руки. Отпустил. Сказал: «Ну, плыви, принцесса. Или тони. Решай быстрее».
В её словах была такая леденящая отчётливость, что у меня перехватило дыхание.
– А вода… она была ледяная. У меня сразу свело ноги… Свело так, что я не могла ими шевельнуть. Я пыталась крикнуть, но только глотала эту чёрную, противную воду… Она была как жижа, тяжёлая… А они… они всё это время стояли на берегу. И смеялись. Все. Даже Светка, с которой мы вместе в институте учились… Они смеялись, пока я не начала захлёбываться… Пока я не пошла ко дну… Их смех был последним, что я слышала.
Расследование:
Нестыковка: Свидетель, который всё видел в увеличительное стекло.
Рыбак на другом берегу, старик Игорь, оказался не «сеньором-помидором», а бывшим военным, чей взгляд всё ещё заточен на детали. Он не просто «видел». Он наблюдал.
«Парень – крупный, в красных плавках, – отбарабанил он, не глядя на меня, глядя на воду. – Девушка – худая, в чёрном купальнике. Она не просто сопротивлялась. Она билась в его руках, как рыба. Он нёс её, а её ноги дрыгались в воздухе. Я видел, как он зашёл по пояс, потом по грудь, потом поплыл. Она кричала. Я слышал. Ветер нёс. Потом он её бросил. Не уронил. Бросил. Развернулся и поплыл обратно. А она… она захлёбывалась. Я крикнул, но далеко. Потом они на берегу… они смеялись. Пока она не скрылась. Я подумал… стыдно сказать… подумал, может, они так… развлекаются. Новые забавы. Не стал лезть».
Его показания были не эмоциями. Они были военным отчётом. И этот отчёт противоречил всему, что говорила «весёлая» компания.
Характер и умения: Портрет жертвы.
Мне потребовался всего один звонок матери Лизы, чтобы собрать мозаику. «Она с детства боялась воды, – рыдала в трубку женщина. – После того как в пять лет чуть не утонула в бассейне. Мы её и в речку-то затащить не могли. Она только у берега по колено могла зайти. А этот… этот Артем знал! Я ему лично говорила: «Лиза воду боится, ты за ней смотри!». Он посмеялся тогда, сказал: «Я её научу». Научил…»
Лиза не переоценила силы. У неё их не было. Её завели, как скрипку, на которой сыграли похоронный марш.
Динамика в компании: Токсичная экосистема.
Я нашел бывших участников той тусовки. Картина вырисовывалась чёткая. Артем был альфа-самцом, чьё слово – закон. Унижение Лизы было для него способом поднять свой статус. «Он всегда её подкалывал, – рассказала одна девушка, попросившая не называть имени. – Говорил при всех: «Что ты молчишь, как рыба?» или «Тебя на мясо не возьмут, одни кости». А она молчала. Терпела. А в тот день… он просто перешёл грань. И все, как стадо, поддержали. Боялись, что следующими будут они».
Улика: Цифровое послание с того света.
«Подруга», Света, оказалась не такой чёрствой. Её съедала вина. После нескольких встреч, где я давил не на её страх, а на остатки совести, она прислала мне файл. «Удалить не смогла, – написала она. – Каждый день смотрю и коченею».
Видео было ужасом, снятым на телефон. Камера тряслась от смеха. Слышен голос Артема: «Ну что, принцесса, поплыли? Сейчас я тебя искупаю!». Девушка в кадре, Лиза, бьётся в его железной хватке, её лицо искажено ужасом. Он заходит в воду, плывёт. Потом – бросок. И самое чудовищное: камера приближается, пытаясь поймать её последние секунды борьбы с водой. Слышны крики: «Давай, Лиза, плыви!», «Чего, вода холодная?». А потом – тишина, и голос Артема, уже вылезшего на берег: «Ну, приплыли. Теперь будет знать, как со мной спорить». Этот последний комментарий был ключом ко всему. Это была не шутка. Это была расправа.
Вывод: Убийство как развлечение.
Это не несчастный случай. Это – публичная казнь, совершённая ради потехи. Артем Савельев, движимый патологической потребностью в доминировании, намеренно и с особой жестокостью уничтожил более слабого человека. Его друзья, охваченные стадным чувством, стали соучастниками, их смех – моральным одобрением убийства. Они не просто наблюдали. Они были зрителями на кровавом спектакле, где режиссёр и палач был один и тот же человек.
Итог:
Я не просто отправил видео в С У . Я создал цифровой отчёт: приложил расшифровку показаний рыбака Игоря, свидетельство матери о страхе Лизы перед водой, психологический анализ динамики в группе, основанный на интервью с бывшими друзьями, и, наконец, само видео с временными метками и комментариями.
Дело было переквалифицировано в убийство, совершённое с особой жестокостью. Артема Савельева и двух его ближайших приспешников, самых активных «зрителей», задержали. Остальные проходят по делу как соучастники.
Голос Елизаветы над озером наконец-то смолк. Ледяной ветер теперь несёт лишь запах сосен и снега. Я стою на пустом пирсе и смотрю на чёрную, безразличную воду. Я думаю о том, что самые страшные монстры не скрываются в темноте. Они загорают на солнце, пьют пиво и смеются. Они убивают не из ненависти, а от скуки, и чтобы потешить своё убогое эго. И следующая история, чей шепот я уже слышу из-за поворота заснеженной дороги, наверняка окажется ещё банальнее и от того – невыносимее.
Запись в блоге: №7
Диалог:
Воздух в кабинете был густым и неподвижным, пахло пылью, кожей переплётов и горьковатым лекарственным смрадом, въевшимся в шторы. Я сидел в кресле напротив пустующего профессорского стола, заваленного рукописями, и ждал. Его присутствие подкралось не сразу – не вспышкой, а медленным, неумолимым наполнением пространства, как чернила, растекающиеся по промокашке. Оно состояло из обрывков мыслей, обронённых цитат и острой, едкой горечи.
– Ирония, достойная пера Сенеки, – прозвучал наконец голос. Он был глубоким, поставленным, но с заметной, предательской дрожью в глубине. – Всю жизнь я изучал танатологию в контексте мировой литературы… все эти возвышенные и низменные причины, влекущие человека к финалу. А мой собственный финал, по версии участкового эскулапа, уложился в три слова: «острая сердечная недостаточность».
– Профессор Новиков? – мысленно откликнулся я. – Меня зовут Майкл. Я здесь, чтобы выслушать вашу версию. Расскажите, что произошло на самом деле.
В воздухе повисла пауза, тягучая, как патока.
– Вы хотите узнать сюжет? Он банален, молодой человек. До оскорбительности. Его не приняли бы в самый завалящий бульварный роман. Меня… меня банально травили. Медленно. Целенаправленно. Как лабораторную крысу в бесконечном эксперименте.
– Кто? И, главное, зачем?
– Мой… протеже. Доцент Ершов. Кирилл. Мой бывший аспирант, в которого я когда-то вкладывал душу. Мы работали над монографией, итоговым трудом. И в процессе я обнаружил, что этот… червь… систематически присваивает себе научные наработки наших студентов. Беспардонный плагиат! Я вызвал его на откровенный разговор. Сказал, что вышвырну его из университета с таким треском, что о научной карьере он сможет забыть навсегда.
Я почувствовал, как в его безвоздушном голосе закипает давно остывшая ярость.
– И что же он?
– Он… пал на колени. В переносном смысле, разумеется. Умолял, клялся, божился. А на следующий день… является с бутылкой дорогого, по его словам, коньяка. «В знак примирения, Аркадий Валерьевич! Забудем старые обиды!».
– И вы согласились?
– Я?! – его мысленный возглас прозвучал как удар хлыста. – Я не употребляю алкоголь! Болезнь сердца, давление… я ему об этом твердил постоянно! Но он был так навязчив, так сладкоречив… В конце концов, я, дурак, сделал один глоток. Из вежливости. Чистейшей воды вежливости.
Его голос стал тише, перешёл в горький, усталый шёпот.
– Через час мне стало дурно. Голова пошла кругом, сердце заколотилось, будто пыталось вырваться из груди… Я еле дотянулся до телефона, вызвал «скорую». Врачи, разумеется, всё списали на «возрастное» и «погоду». Но это повторялось. Снова и снова. Каждый раз… после его визитов. После чашки чая, который он так заботливо заваривал. После коробки конфет, которую он «случайно» приносил.