Глеб Шульпяков – Батюшков не болен (страница 85)

Начальник Вяземского – Николай Николаевич Новосильцев – был либерал ещё со времён “негласного комитета” молодых реформаторов, в чьём кругу Александр на заре царствования обсуждал планы по модернизации России. Речь, которую Александр произнесёт на открытии польского Сейма, будет написана на французском; на русский её переводит Вяземский. О трудностях перевода можно судить по ответному письму Карамзина, где тот по-редакторски консультирует своего шурина.

“ Смело переводите régence, régent правление и правитель, а gouvernement правительство, administratif управительный, но attribution лучше принадлежность, нежели присвоение, которое значит другое. Foncière не поземельная, а недвижимая. Не сказал бы я ни узакониться, ни укорениться: лучше вступить в подданство, сделаться гражданином и проч. Туземец хорошо”.

В Варшаве Вяземский часто видится с императором. В одну из первых встреч царь, зная о родственных отношениях Вяземского с Карамзиным, спрашивает своего переводчика, читал ли тот “Историю государства Российского”. “На мой ответ, – пишет Вяземский, – что ещё не успел я прочесть, государь с видом какого-то самодовольства сказал мне: «А я прочёл её с начала до конца». Благодаря письмам Вяземского Карамзин хорошо осведомлён о варшавском воздухе свободы. Он чувствует, насколько Пётр Андреевич воодушевлён начинаниями, и в апреле 1818 года пишет Дмитриеву: “Варшавские речи сильно отозвались в молодых сердцах: спят и видят конституцию; судят, рядят…”

“Спустя несколько времени, – вспоминает Вяземский, – поручено было Новосильцову государем составить проект конституции для России. Под его руководством занялся этим делом бывший при нём французский юрист Deschamps; переложение французской редакции на русскую было возложено на меня”. Вяземский с жаром берётся за дело. Он чувствует себя участником исторического события и взволнованно сообщает об этом Карамзину. Тот комментирует новости из Варшавы в письме Дмитриеву: “Не требую ни конституции, ни представителей, – пишет он, – но по чувствам останусь республиканцем, и притом верным подданным царя Русскаго: вот противоречие, но только мнимое”. “С нетерпением ждём известия об умножении вашего милого семейства”, – пишет он в апреле Вяземскому. На Николу Летнего княгиня Вера, действительно, разрешается от бремени мальчиком.

Александр Тургенев. Летом 1816 года не станет Державина. Патриарх русской поэзии скончается в Званке на семьдесят третьем году жизни; его сведут в могилу желудочные болезни, нажитые в юности; гроб с телом поэта перевезут из имения по Волхову и похоронят в Хутынском монастыре Новгорода.

Известие о кончине Державина произведёт в литературной среде заметное движение. Капнист, Дельвиг, Олин и другие – разместят в периодике стихи памяти Гаврилы Романовича, одинаково взволнованные, пусть и разного качества. Однако в светском обществе печальная новость почти никак не откликнется. “В воскресенье мы обедали в Павловске: никто не сказал мне ни слова о смерти знаменитого поэта!” – с горечью пишет Карамзин Дмитриеву.

Отзовётся на смерть Державина и Вяземский. Он напишет для “Вестника Европы” статью, где замечательно точно, пусть и иносказательно, сравнит двух титанов: “Ломоносов в стихах своих более оратор, Державин всегда и везде поэт. И тот и другой бывают иногда на равной высоте; но первый восходит постепенно и с приметным трудом, другой быстро и неприметно на неё возлетает. Ломоносов в хороших строфах своих плывёт величавым лебедем; Державин парит смелым орлом. <…> Ломоносова читатель неподвижен; Державин увлекает, уносит его всегда за собою”.

Со смертью Державина закрывалась и “Беседа любителей русской словесности”, существовавшая в хлебосольном доме на Фонтанке исключительно за счёт славы и кошелька Гаврилы Романовича. Терял под ногами почву и “Арзамас”. С кем воевать теперь? И “любезные сочлены” его понемногу разъедутся по свету. “Громобой” Жихарев и Северин – “Резвый кот” – отправятся в свите Александра в Варшаву, туда же убудет и “Асмодей” Вяземский. “Кассандра” Блудов уедет в Лондон советником посольства, “Чу!” Дашков – советником при посольстве в Константинополь, а Батюшков (одним из последних) по дипломатической службе отправится в Италию.

“ Арзамасское братство безвестных людей” самораспустится.

Своими назначениями многие поэты будут обязаны “Эоловой Арфе” – Александру Ивановичу Тургеневу. Средний из четверых братьев Тургеневых, он отучится в пансионе при Московском университете, директором которого был его отец, и уедет на стажировку в Гёттинген. Историк Август Шлёцер, его германский наставник, живший в России и собиравший материалы по её истории, сообщит русскому студенту страсть к отысканию исторических документов. В министерстве юстиции, куда Тургенев поступит в 1806 году, он займётся историей русского права, ибо реформам Сперанского требуется историческое обоснование. Ещё во времена университетского пансиона Александр Иванович сойдётся с молодыми литераторами из “Дружеского литературного общества”: Жуковским, Мерзляковым, Воейковым. Его любовь к литературе будет выражать себя через попечение пишущей братии. В характере Тургенева она сойдётся с “внутренним историком”. Он увидит свою миссию в заботе о друзьях-литераторах. “Александр Тургенев был типичная, самородная личность, – напишет о нём Вяземский спустя многие годы, – хотя и не было в нём цельности ни в характере, ни в уме. Он был натуры эклектической, сборной или выборной. В нём встречались и немецкий педантизм, и французское любезное легкомыслие: всё это на чисто русском грунте, с его блестящими свойствами и качествами и, может быть, частью и недостатками его”. “Он был умственный космополит, – продолжает Вяземский, – ни в каком участке человеческих познаний не был он, что называется, дома, но ни в каком участке не был он и совершенно лишним”. “Он был dilettante по службе, науке и литературе”, – добавит он. Однако благодаря дилетантизму Александра Ивановича – и свободе от литературных амбиций – ему удавалось тоньше и глубже чувствовать друзей-литераторов. Он служил им, как мог: постоянным заступничеством перед сильными мира сего, в кабинеты которых был по происхождению и связям вхож. “В ходатайстве за других был он ревностен, упорен, неотвязчив, – вспоминает Вяземский. – Он смело, горячо заступался за все нужды и оскорбления, ратовал противу неправд, произволов, беззаконностей начальства”.

Заступничество и хлопоты отнимали у Александра Ивановича много времени. Набегавшись по городу, он мог вздремнуть прямо во время серьёзного чтения. Зная характер и образ жизни Тургенева, друзья не обижались. Член “Арзамаса”, на заседаниях Александр Иванович любил хорошенько, но неразборчиво закусить, о чём вспоминала дочка Дмитрия Блудова, несмотря на малый возраст запомнившая странного человека, преспокойно отправлявшего в рот “фрукты с майонезом”. Было в его комичном обжорстве что-то от Крылова. Даже арзамасское прозвище (Эолова Арфа) получил он с намёком на постоянное урчание в животе, которым (и храпом) Александр Иванович часто сопровождал застолье.

Несмотря на благодушный характер, Тургенев весьма эмоционально реагирует на участие Блудова в следствии по делу декабристов – в 1826 году тот в качестве секретаря записывает и обрабатывает протоколы для “Донесения Следственной комиссии”. Спустя годы оба встретятся в салоне Карамзиной, и Блудов как ни в чём не бывало протянет Александру Ивановичу руку. “Я никогда не пожму руку, подписавшую смертный приговор моему брату”, – с пафосом ответит Тургенев. Действительно, на основе протоколов брата Николая заочно осудили на казнь, и он был вынужден скрываться за границей под угрозой выдачи российскому правосудию. Но секретарскую работу Блудова вряд ли можно связать напрямую с вынесением приговора. Видимо, резким ответом Блудову он выражал принципиальное отношение к людям, которые не побрезговавали участвовать в подобном деле.

Чтобы материально поддержать брата, Александр Иванович продаст родовое имение в Симбирске и сам будет жить на два дома между Россией и Францией. Он будет предаваться юношеской страсти – отыскиванию в европейских архивах (Ватикана, например) документальных свидетельств древней истории России. Как следует выучивший уроки Шлецера, Тургенев убеждён, что без документа любая история лишь свод небылиц и сказок, сочинённых по заказу той или иной политической силы.

В 1811 году хлопотами Тургенева юный Пушкин попадёт в первый набор Лицея, а в 1837-м Александр Иванович будет единственным, кого вдова попросит сопровождать гроб с телом убитого в Святогорский монастырь. Знаток истории, Александр Иванович мог оценить жутковатые петли, которые та рисует в судьбе человека.

Мне почти грустно и очень радостно было получить твоё письмо, мой добрый Тургешек. Ты прав: судьба издаёт нашу жизнь на каких-то летучих листах, какими-то отрывками. Дай Бог, чтобы со временем можно было свести концы с концами.

(П.А. Вяземский – А.И. Тургеневу. Май 1818[57])

Одесса: воспоминание о будущем

Весной-летом 1818 года Александр I снова в дороге. Его ждут на юге с инспекцией военных поселений – в Бессарабской и Новороссийской губерниях, а также во 2-й армии генерала Беннигсена, о неудовлетворительном состоянии которой в столицу давно поступают тревожные донесения.