Глеб Шульпяков – Батюшков не болен (страница 42)

Пока Батюшков собирается в Москву, Наполеон собирается осадить Смоленск. Но обе армии, и Барклая, и Багратиона – оставляют город на следующий день после ожесточённых оборонительных боёв. Они отходят по второстепенным дорогам ночью, чтобы не выдать манёвра и не попасть под обстрел. Однако манёвр неудачен, и русская армия запутывает себя сама. Из-за ошибок в работе главного штаба чуть не проваливается вся кампания. Разрозненные части русских выходят из лесов на большую дорогу – но не в том месте и не в то время. Если бы французы, не ожидавшие такого поворота событий, были порасторопнее – если бы они понимали, на каком волоске висит русская армия – они могли тогда же по частям разгромить её. Первый и последний раз Барклай потеряет самообладание именно в то утро. Узнав о катастрофическом расхождении частей армии, он в отчаянии скажет: “Всё пропало!”

По свидетельству де Сегюра, когда Наполеону сообщили, что в Петербурге служат благодарственные молебны по случаю побед русского оружия под Витебском и Смоленском, он воскликнул: “Как? Молебны? Они осмеливаются лгать Богу, как и людям?”

Пристально следит за ходом военных действий ещё один библиотекарь – Иван Крылов. Мало понимая в стратегии войны и её тактике, петербуржское общество с патриотическим жаром осуждает немца Барклая за отступление; его считают медлительным и безынициативным. Басня “Повар и кот” прекрасно иллюстрирует тогдашние настроения. Пока Повар-Барклай читает Коту-Наполеону нотации – Кот продолжает уплетать жаркое, читай – Россию. То, что отступление есть единственно возможная стратегия для слабой неподготовленной армии, и что среди генералов лишь немец Барклай взял ответственность за это отступление – никто не хочет думать. Салонный патриотизм предпочитает питаться мифами.

Я приехал несколько часов после твоего отъезда в армию. Представь себе моё огорчение: и ты, мой друг, мне не оставил ниже записки! Сию минуту я поскакал бы в армию и умер с тобою под знаменами отечества, еслиб Муравьёва не имела во мне нужды. В нынешних обстоятельствах я её оставить не могу: поверь, мне легче спать на биваках, нежели тащиться в Володимир на протяжных. Из Володимира я прилечу в армию, если будет возможность. Дай Бог, чтоб ты был жив, мой милый друг! Дай Бог, чтоб мы ещё увиделись! Теперь, когда ты под пулями, я чувствую вполне, сколько тебя люблю. Не забывай меня. Где Жуковскийй?

(К.Н. Батюшков – П.А. Вяземскому. Москва, вторая половина августа 1812)

Дней через десять я у тебя в доме. Вероятно, найду тебя облечённого в мундир военный. Приготовь и мне такой. Хочу окурить свою лиру порохом. Прощай. Жди меня. Приписка: Смотри же: вместе и неразлучно; на голове крест, а на груди и перед глазами честь.

(К.Н. Батюшков – П.А. Вяземскому. Москва, конец июля)

Когда Батюшков приезжает в Москву, Жуковский зачислен поручиком в первый пехотный полк и несколько дней как отбыл под Бородино. Уехал из Москвы и Вяземский, записанный в состав конного ополченского полка. Этот полк – из собственных крестьян и всех желающих разных сословий – сформировал на свой счёт граф Дмитриев-Мамонов. На Вяземском казачья форма – синий чекмень с голубыми обшлагами. Высокий султан на кивере обтянут медвежьим мехом. В таком виде князь дежурит в полку у Петровского дворца. Дежурство заключается в смотрах и перекличках.

Ополченские полки за редким исключением принимали участие в прямых боестолкновениях. Всё это были люди, необученные военному искусству и плохо владеющие оружием. Однако вклад их в кампанию 1812 года трудно недооценить. Занятые на перевозке раненых, на работах по укреплению позиций, по доставке провианта и боеприпасов – они освобождали для военных действий тысячи и тысячи профессиональных солдат.

В том же кафтане Вяземский отправится на фронт. На одном из званых обедов генерал Милорадович между делом предлагает молодому человеку перейти из ополченцев в действующую армию – его, генерала, адъютантом. Вяземский с жаром соглашается. Близорукой невоенный молодой человек в казацком наряде производит в армии потешное впечатление, он и сам это понимает. “Я был посредственным ездоком на лошади, – вспоминает Вяземский, – никогда не брал в руки огнестрельного оружия”. В армии он “один был тут новичком и неловким провинциалом”.

Русская армия отступила под Москву, но что это было за отступление? Организованное, под натиском превосходящих сил противника – отступление является одной из самых сложных операций не только с военной, но и с моральной точки зрения. Отступая, трудно сохранить дисциплину и боевой дух. То, как слаженно удавалось русским уходить от Наполеона в течении двух месяцев, – получило высокую оценку не только русских историков. Одним из первых аналитиков кампании 1812 года – её участник француз Жомини – пишет: “Своей стойкости, которую она продемонстрировала в ходе всего отступления, она обязана национальному характеру, природным инстинктам её солдат и прекрасной постановке дисциплины”. Отступление русских, по словам Жомини, “несомненно, заслуживало похвалы не только из-за таланта генералов, направлявших его на первых порах, но также за выдающуюся стойкость и военную выправку войск, его осуществлявших”.

Отход армии обеспечивался арьергардом. Одним из выдающихся арьергардных генералов в кампании 1812 года был командир Пётр Коновницын. Именно его части, сдерживая, а иногда и громя авангард Мюрата, давали русской армии возможность безопасного отступления. Это был своего рода поединок двух генералов. Они и внешне ничем не походили друг на друга. “Для совершенной противоположности щегольскому наряду Мюрата, – вспоминал русский офицер, – <Коновницын> разъезжал за оврагом, перед рядами русских, на скромной лошади скромный военачальник. На нём была простая серая шинель, довольно истёртая, небрежно подпоясанная шарфом, а из-под форменной шляпы виднелся спальный колпак. Его лицо спокойное и лета, давно переступившие за черту средних, показали человека холодного. Но под этою мнимою холодностию таилось много жизни и теплоты. Много было храбрости под истёртой серою шинелью и ума, ума здравого, дельного, распорядительного – под запыленным спальным колпаком”. В разговоре о войне 1812 года нельзя забывать, что победа в кампании лежала на плечах целой плеяды таких командиров, как Коновницын.

С тех пор, как Барклай и Багратион соединились под Смоленском, единой армии требовался единый главнокомандующий. Буквально за несколько дней до Бородинского сражения в армию приезжает Кутузов. Александр не слишком высокого мнения о его военных способностях – тем более, что Кутузову под семьдесят и он с трудом держится на лошади. Однако ввиду Москвы, к которой отступила армия, накануне генерального сражения – армии требуется символическая фигура. “Генерал отступления”, да ещё немец – Барклай на подобную роль не годился. Среди русских военачальников лишь ученик Суворова был достоин возглавить армию в критической ситуации. “Приехал Кутузов бить французов”, – летит по войскам поговорка.

Сколько бы ни ополчался в старости на Толстого Вяземский, сам он в день Бородинской битвы более всего напоминал Пьера Безухова. Утро сражения началось для Петра Андреевича с того, что из Москвы не подоспела его верховая лошадь. От растерянности и досады, что все уехали на передовую, а он остался, и что теперь он, неудачник и выскочка из ополченцев, будет объектом насмешек и подозрений, князь решил, что застрелится. Вяземского спас другой адъютант Милорадовича, который “случайно подъехал и, видя моё отчаяние, предложил мне свою запасную лошадь”. “Я так был неопытен в военном деле и такой мирный Московский барич, – вспоминал он, – что свист первой пули, пролетевшей надо мной, принял я за свист хлыстика”. Казацкая форма Вяземского была неизвестна в армии. Один раз в неразберихе его кивер с медвежьим султаном приняли за французский и чуть было не прибили молодого человека. Кто-то предложил ему фуражку; когда под князем была подстрелена лошадь, он снова отстал от Милорадовича. Ему ещё раз дали чью-то запасную, подбили и ту. Вяземский чувствует себя обстрелянным и едва не жалеет, что пуля не в него попала. Не только по близорукости, но и вообще от ужаса и неразберихи сражения – Пётр Андреевич мало понимает, что происходит. Московский барич “как в тёмном, или, пожалуй, воспламенённом лесу”. Когда генералу Бахметеву, чью дивизию ввёл в дело Милорадович, дробит ядром ногу, Вяземский с несколькими рядовыми относит раненого “подале от огня”. На этом бородинское дело Петра Андреевича счастливо заканчивается. За спасение Бахметева он получит Владимира 4-й степени с бантом.

Бахметев – тот генерал, к которому припишут адъютантом Батюшкова, когда он решится идти в армию; из-под Бородина Бахметева отправят в Нижний на излечение, там они и встретятся. Однако о дальнейшей службе Бахметева не может быть речи, ему ампутировали ногу; Батюшков перейдёт в ведение Раевского. Рассказывая о Бородине спустя почти полвека, Вяземский не забывает друзей (Жуковского и Батюшкова). На Бородинском поле Вяземскому двадцать лет – сколько и Батюшкову, когда он побывал в деле под Гейльсбергом. Вяземский не может не сравнивать себя с товарищем.