Глеб Сердитый – Возвращение с края ночи (страница 51)
Место для открытого бивуака было выбрано удачно, со всей тактической сметкой, на которую продрогший Воронков был только способен в краткое время и в незнакомой местности. Он нашел пятачок над обрывом, с трех сторон защищенный от нападения непреодолимым для подъема отвесом, а от постороннего взгляда с той стороны реки, например, плотным полутораметровым кустарником, обрамлявшим обрыв, как борода подбородок шотландца.
— Мимо, весело гремя карабинами, пронеслась связка альпинистов, — кровожадно пошутил Воронков, убеждаясь в том, что незаметно без спецснаряжения никто к нему сюда не поднимется.
Четвертая вроде бы незащищенная сторона бивуака представляла собой пологий склон под прозрачную, хорошо просматривающуюся колоннаду исполинских сосен, переходящую дальше в сумрачный гигантский ельник.
Здесь был приставлен к сторожевой службе Джой, а под рукой — автомат. Воронков уверился, что сумеет разглядеть незваного гостя на расстоянии прицельного выстрела.
— А нет, что ли? — подмигнул он псу.
«Как скажешь, хозяин!» — охотно ответил тот.
Лиственно-хвойный подлесок, обрамлявший каменистые берега, был богат сушняком, хворостом, горевшим в меру быстро, жарко и бездымно.
Что же касается сухой хвои, покрывавшей подножие леса, то она, будучи брошена в костер, вспыхивала, но тут же переходила в то состояние, которое так ценят шашлычники, — подернутые сединой жаркие угли.
Бог знает на кого походил Воронков, разгуливая голым и с автоматом на шее, на манер германского солдата из старых советских фильмов, вокруг костра. Развешенные на воткнутых в землю палках предметы одежды парили и выдавали какой-то вопиюще нездешний, казарменный запах, едва ли соблазнительный для хищников, как хотелось верить Сашке. По крайней мере, сам бы он на этот запах не купился.
— Вот и поробинзонить пришлось, — заметил он себе, — так что нечего было зарекаться. А климат здесь ничего…
В какой-то момент подумалось, что, судя по всему, сейчас здесь разгар лета. А как было бы тут робинзонить зимой?
Почему-то казалось, просто окидывая взглядом просторы, что зимой здесь бывает много-много снега.
Если бы он мчался, этот огонек! Если бы. Похоже было, что Воронков застрял. Может быть, какие-то из сил, взявших его в оборот, выпихнули добра молодца из родного мира в эту таежную глушь, и все. И отмучились наезжать, козни строить, монстров посылать, увещевать и умасливать. Перепробовали все. И применили самый радикальный способ из серии: «Да пошел ты…»
И ведь пошел!
От сознания этого факта так гадостно стало на душе, так мерзко, что взвыть хотелось от бессилия.
И в то же время какой-то уголок сознания «тихим огоньком» сигналил, что все не так. Что по своей воле он выбрал этот путь и идет по нему своим умишком и своим открывшимся даром пользуется.
Только неумело еще и потому не так скоро, как хотелось.
Сознание захватил на какое-то время поток паранойи, которая неизбежно затронет всякого человека, который узнает вдруг, что его преследуют.
Воронков проверил на предмет сухости трусы, счел их готовыми к употреблению и напялил, стряхивая с пяток приставшие хвоинки. Одна все же коварно прокралась внутрь и кольнула в задницу. Извлек и начал прокачивать происшедшие события от последних к предыдущим.
Охотящийся хищник не должен излучать агрессию. Это закон природы или нет?
Наверное, не должен. Сашка вновь прокрутил в голове аргументы, на основе собственных представлений о том, что может действительно чувствовать хищник. Вынужден был прокрутить, чтобы сделать безрадостный вывод:
Он может чувствовать голод…
Предвкушение удовольствия…
Охотничий азарт…
Но ненависть к жертве — это как-то не по-нашему. Может, по-местному, а? Но все же не такую лютую и отчаянную ненависть, как излучал зверь.
Тут напрашивается обычный аргумент: «Может, показалось?» С собаками люди тоже если и разговаривают, то не так, как Сашка с Джоем. Но про «может показалось» придется забыть. Не то придется поверять сомнением все, что угодно. Нет, это «Ж-Ж-Ж!» неспроста.
В свете обычных человеческих представлений, которых еще недавно придерживался и Воронков: дверь в другой мир бывает, только если это окно на 18-м этаже. И другой мир бывает только один. Ан нет. Оказалось, дело посложнее будет. Позаковыристее.
Так что не хотел ли ему кто-то что-то сообщить эту тварь насылая. Возможно, сообщить только один приказ: «Умри!» Тоже информация, не хуже и не лучше любой другой. Яснее даже как-то.
Если так, то постановим, что адресат временно выбыл. Информация не принята. «А если сообщить хотели что-то другое, — думал Воронков, — то, Значит, написали неразборчиво и я понять не в силах. Пишите письма крупным почерком. И символизма с околичностями поменьше», без шибко тонких намеков.
Проще жить, если сие было заурядное нападение безмозглого местного пожирателя травоядных у водопоя. Но какого хрена эта сволочь нападает на существо, которое в первый раз видит? Или не в первый?
Одеваясь в «условно просохшую» одежду Воронков понял, что закапывается в ворох вопросов, на которые никакая дедукция и никакая интуиция не может дать ответ.
Из всей одежи только куртка осталась влажноватой. Но медлить не хотелось. Хотелось двигаться дальше. Бог знает, когда здесь наступает ночь и какие твари скрываются в ней. И когда здесь наступает зима и «много снега» — может, к ночи. Ни в чем нельзя быть уверенным и надо быть начеку.
— Идем, Джой, — скомандовал Сашка, по-пионерски затушив прогоревший костер, и добавил, с раздражением от непоняток, старую, неизвестно к чему вспомнившуюся шутку: — Домашние животные украшают нашу жизнь, а в трудную минуту — стол.
Джой, к счастью, этой пошлости не воспринял и смотрел преданным глазом. Он был рад идти. Чего-чего, а бездействия пес не любил.
— Куда двинем? Вверх по течению? Вниз? Вглубь? Или снова будем форсировать? — поинтересовался Воронков.
Насчет «форсировать» был перебор, но тоже вариант, который полагалось огласить.
— Двигай, зверюга! — чуть успокоившись от вида пса, сказал Сашка и сделал шаг.
Лес окрест стал другой. Великаны сменились гигантами. Титанические деревья походили очертаниями на хвощи. Наверное так выглядел лес во времена юных динозавров?
Небо — закатно-предгрозовое. Пряный ветер тянулся над внезапно открывшейся перед Воронковым просторной поляной и колыхал траву, тонкую и острую, как щетина на холке кабана.
Пахло перечной мятой и чем-то еще неуловимым, аптекарским.
Оглянувшись в поисках пса и не увидев его, Сашка обнаружил, что стоит почти ровно посреди поляны, на кочке какой-то, поэтому и трава не по пояс.
Здесь было тревожно.
— Джой! — позвал Сашка севшим голосом.
Пес отозвался на краю ментальной слышимости.
Нет, не тревожно! Страшно было здесь! Очень страшно. А отчего, собственно?
Ни черных туч на небе, ни… Ничего, что ассоциируется со страхом. Но некое неуловимое нарушение пропорций, непривычное освещение и какое-то пронзительно-ядовитое сочетание зелени, сумерек, контрастных стволов деревьев вдали выводило из себя, вызывало обжигающее желание затаиться, скрыться, забиться в уголок, в щелку…
Трава зашевелилась супротив ветра, и снизу выглянул Джой, тоже напуганный, поджавший хвост.
Сашка осторожно спустился с кочки в траву, даже не по пояс, а по плечи. Спокойнее не стало.
Но мозг работал четко. Он вдруг представил себя со стороны: два существа посреди чужого мира. Отрадно было только то, что представителей местного населения не наблюдалось окрест, не визжали женщины, никто не кричал: «Убейте их немедленно!»
Какие женщины, почему крики? Что это такое пригрезилось?
«Ну, что же, я возжелал ускорить смену декораций и получил», — совсем без удовлетворения заметил Сашка, бредя в траве вслед за шуршащим впереди псом, потому что другого направления не изобрел.
Эта декорации ему нравилась куда меньше, чем предыдущие.
Вернее, она ему совсем не нравилась. И не объяснишь почему. Просто трудно вообразить более неуютное место.
Значительное пространство, отделявшее его от леса, оказалось куда больше. Хотя предыдущий лес, казалось бы, демонстрировал крайнюю степень гигантизма. И вот наглядный пример относительности.
И это пространство по всему окоему окружено непонятными деревьями, поначалу показавшимися первобытными древовидными хвощами и плаунами. Но теперь — расстояние не позволяло рассмотреть в точности — они больше напоминали хвойные, но только «ненормально хвойные».
Этакие чешуйчатые и весьма вытянутые по вертикали лиственницы с зелеными помидорами вместо шишек. Но в невероятном каком-то масштабе! Таком, что оторопь берет.
Он прикинул, что по горизонтальной ветке можно было бы маршировать в колонну по четыре, а «в помидоре» оборудовать однокомнатную квартирку, прорезать окошки и жить.
Может, кстати, и живут?
Но интуиция подсказывала, что никто здесь не живет. Величественный, как мемориал, чуждый чему бы то ни было человеческому, продуваемый гулким, холодными струями несущимся ветром, этот жуткий лес никому не подходил для жизни.
Нет, не по-людски тут.
Войдя под его своды, Сашка только уверился в этом. Он поминутно задирал голову. Зеленые с темными пятнами громадные шары таинственных плодов висели как гири. Деревья отвечали рокочущими голосами и покачиванием ветвей на удары ветра.