Глеб Сердитый – Возвращение с края ночи (страница 10)
А так — вот поворот, и ощущение неприятного внимания пропало, словно отрубленное стеной дома.
Теперь переулок петлял между домами, освещенный отблесками света из окон квартир, владельцы которых еще не обзавелись плотными шторами. Таких было немного, а фонари в этих местах повывелись еще два года назад.
Воронков передернул плечами — как бы в лужу не вляпаться! Впрочем, уже не далеко — вон уже показался темный и мрачный параллелепипед поликлиники, за ним будет поворот, еще метров сто по прямой, а там и проспект, от которого до дома рукой подать.
Он снова засвистел и легко перепрыгнул через очередную лужу.
Хорошо хоть дождь прекратился, хотя тучи как висели, так и висят — ни звезд, ни луны не видно.
А хоть бы и висели они в небе, все равно заглянуть в эту узкую кирпично-бетонную расщелину им оказалось бы нелегко. Стена поликлиники отрезала полнеба справа, а два угрюмых дома заслонили собой все с левой стороны.
С трудом разглядев очередное разливанное море глубиной по щиколотку, Сашка нацелился перемахнуть и через него, но тут его словно приморозило к месту, он так и замер с поднятой ногой.
Вокруг возникла и сотрясла мир тягучая дрожь, которую он ощутил всем телом, и почему-то в мозгу возникла аналогия — суслик, на которого упала тень ястреба.
«Пусть боимся мы волка и сову» застряло в горле, перехваченном спазмом страха.
Мелко звякнули окна в окружающих домах, и тут же все заглушил гулкий скрежет, обрушившийся со всех сторон. Захотелось втянуть голову в плечи или забиться в какую-нибудь щель…
«Ну вот, и началось…» — промелькнула у Воронкова мысль.
Он быстро огляделся по сторонам и лишь потом, глянув вниз, понял, что все-таки встал ногой в лужу.
Вокруг было тихо.
«Шалят нервишки-то? — подбодрил здравый смысл. — Ничего удивительного — после такого-то дня. А надо воспринимать все проще: мало ли в городе звуков разных бывает? Вот так, сглотнуть этот противный комок, восстановить дыхание, и марш вперед. Почему стоим? Стыдно, товарищ лейтенант запаса!»
Черта с два стыдно! Страх прочно угнездился где-то в спинном мозге, а тот знал толк в простых инстинктах и в гробу видал все логические построения.
«Сматываемся отсюда», — властно приказал инстинкт, и Сашка с ним спорить не стал.
Сматываться — так сматываться, но только не с глазами по семь копеек и криком «Караул», а спокойно и деловито…
Осторожно ступая, он выбрался из лужи, мягко двинулся вперед, и тут же, вздрогнув, снова замер, заметив краем глаза какое-то движение.
Что-то, что было на миллионы лет старше самого первого человека, заставило его снова застыть и всмотреться в темноту до рези в глазах.
Где-то за первым из двух домов, тех, что слева, горела одинокая лампа. То ли фонарь перед подъездом, то ли еще что-то такое. Его тусклый желтоватый свет выплескивался через проход на улицу, и, косо отрезанный углом дома, он делил маленький кусочек пространства на две части.
Справа лежала освещенная реальность. Материальная и обычная: стена, грязный асфальт, узкая полоска земли, два кустика на ней, и в ветвях одного из них запутался рваный полиэтиленовый пакет.
Слева была тьма.
Чужая и опасная.
И в ней что-то шевелилось.
«Собачка погулять вышла…» — пискнул здравый смысл, и тут же заглох.
Слишком уж глубокой была тень, слишком уж большим было то, что шевелилось там.
Не в силах оторвать взгляда, пойманный в ловушку ощущением кошмарного сна, Воронков смотрел в эту темень и видел, как из бездонной черноты выступает НЕЧТО.
Оно появилось на границе света и тьмы, сгустилось, обрело четкие формы, и, по новой забыв дышать, Сашка не понимал, что он видит.
Здравый смысл заставлял мозг сосредоточиваться на деталях, не желая воспринимать все в целом, но контуры вдруг как-то враз и окончательно слились, не допуская никакого другого толкования.
Более черный, чем тень, что его породила, перед Воронковым высился всадник.
Не просто всадник — излучающий угрозу и зло Черный Рыцарь в диковинных доспехах.
Поняв, что росту в самом всаднике за два с половиной метра и конь тоже соответствующий, если только это конь, Сашка содрогнулся и почувствовал, как коротко стриженные волосы зашевелились на голове.
«Таких всадников не бывает!» — заорал вконец спятивший здравый смысл.
«И доспехов таких не бывает,» — самодовольно добавила эрудиция, обычно помогавшая Воронкову с легкостью отличить готический доспех от максимилиановского, а шлем «салад» от «армэ».
Копье в правой руке рыцаря, только что уходившее вверх, в темноту, начало медленно опускаться.
Оно проткнуло кокон темноты, и его лоснящееся граненое жало мертво заблестело в желтоватом свете.
Отсвет, скользнув по копью до конца, замер холодным алмазным огоньком на острие, и Сашке показалось, что оно нацелено ему прямо в переносицу.
«Не может быть, не может быть, не может быть…» — глухо колотило сердце.
А всадник, кажется, шевельнулся, чуть тронув поводья, и конь, который не был конем, шагнул вперед.
Шагнул вперед, и остался на месте!
Все замерло вокруг, лишь его передние ноги плыли в воздухе, не касаясь земли, — Сашка видел это ясно, до мельчайших подробностей.
Вот они снова мелькнули в грациозном переборе, уже ближе к асфальту, вот еще раз, и…
Первый хлесткий удар разломил тишину.
Всадник двинулся вперед.
Сашку накрыло ужасом, и он вдруг понял, что бежит.
Бежит, едва касаясь ногами земли и боясь оглянуться.
Ничто не жило вокруг.
Мир неожиданно умер, даже тучи над головой остановились, лишь с хрустом били копыта за спиной, все чаще и чаще.
Сердце в груди не билось, а бешено трепыхалось, грозя разорваться вместе с легкими, а тяжелый скок грозно накатывался, приближался, подхлестывал!
Ритм ударов все убыстрялся, и вот он уже слился в глухой, слитный грохот, к которому прибавлялся голодный рев «коня».
Сашка с отчаянием почувствовал, что его настигают, что граненое острие все ближе и вот-вот ударит между лопаток. Вот, вот, сейчас…
Нет!
И вдруг переулок кончился.
Сашка вылетел на свет.
Повинуясь все тем же древним инстинктам, он сразу метнулся в сторону, прижался к стене — и тут же, вырвавшись из переулка, с грохотом и ревом пронесся мимо огромный, облитый черным лаковым сиянием мотоцикл с седоком в коже и глухом шлеме с затемненным стеклом.
С теми самыми грохотом и ревом…
Вместо вони выхлопных газов мотоцикл оставил после себя странное, легкое и даже нежное морозное дуновение, мелькнул непомерно широким задним колесом и исчез в дорожном потоке.
Наваждение схлынуло.
Однако Воронков еще долго бы стоял так, не в силах двинуться с места, если б его не ткнули плечом.
Прохожий нетвердо поплелся дальше, унося с собою мутный аромат перегара и бормотание по поводу «баранов», которые «стоят на проходе, как козлы, людям прохода нет…», а Сашка почти так же нетвердо побрел домой и более-менее пришел в себя только в подъезде.
Само собой, что ликер он покупать не стал, да и вообще напрочь забыл о своих планах «психологической разгрузки».
На этот раз кнопка горела красным. Сашка не стал ждать, пока огонек погаснет — что-то ему подсказывало, что для него — и именно для него, а не для кого-то другого — лифт простоит занятым хоть до завтрашнего утра. Даже не пытаясь выяснять, кто и на каком этаже забыл захлопнуть дверь, Сашка протопал по лестнице наверх и полез за ключами, не думая ни о чем, кроме того, что сейчас можно будет завалиться спать, а завтра будет завтра.
Может быть, завтра кто-то другой будет постоянно попадать в неприятности, созерцать белых дам и бегать от черных рыцарей. И пусть этот кто-то другой и выпутывается, а он, Воронков, свою вахту по привлечению всяческих бед на себя отстоял.
За дверью радостно залаял Джой, и не успел Сашка войти, как пес уже оказался на лестнице, всем своим видом демонстрируя готовность идти хоть на край света. То есть на край света, конечно, если желание хозяина будет, но вот на «бульвар» — это вынь да выдай!
Хлопнув в сердцах дверью так, что с косяка посыпалась пыль, Воронков нехотя пошел опять вниз, проклиная все на свете, с отвращением чувствуя, как в душе шевелится позорный страх перед улицей, накопившийся за день и вечер.