Глеб Корин – Княжич, князь (страница 46)
– А вон и место наше – видишь, Ягдар? Наше…
– Вижу... Знаешь, мне вдруг вот что помыслилось: если всмотреться пристально да малость подождать, может, мы там нас с тобою увидим.
В горячих струях уплывающего лета подрагивал залитый солнцем край бережка у переката, синие тени ракит тянулись к нему через речушку.
– А мы там навсегда останемся, Ягдар, – совсем незнакомо проговорила Видана. Добавила еле слышно:
– Такие же, как сейчас...
Она обернулась и прищурилась без улыбки. Прядка выгоревших на солнце волос заметалась по ветру.
У Кирилла отчего-то перехватило горло.
– Не поздно я, десятник?
– Что ты, княже, – как можно. Вечера доброго. Правду сказать, уж не чаял я тебя сегодня: бывало, сам когда-то до ночи, а то и до утра… Кхм… Да… Тут вот какое дело: отец Варнава в наставники к себе зовет, – Залата опять хмыкнул, поправился несуетливо: – Ну, не к себе самому, вестимо, а к юнакам монастырским, я так разумею. А ты, княже, говорил, что при себе меня видеть желаешь – теперь и не знаю даже, как оно…
– Да получается, что одним из юнаков этих и сам я буду в скором времени. На совете давеча так определили.
– Совет, совет… Вот и я о нем тоже собирался, – десятник по-птичьи обернулся к двери зрячей стороной лица, заколебался заметно.
– А ты по-прежнему в этой келейке пребываешь?
– Не гонят пока что. Может, во дворе посидим, княже? Вечер уж больно хорош.
– Это правда.
Направляясь к выходу, Кирилл улыбнулся украдкой чему-то своему. Чему-то сокровенному.
– Отец Власий… – вполголоса продолжил Залата, устраиваясь на лавочке и озираясь. – Давай-ка я на ту сторону пересяду, княже, а то мне тебя видеть несподручно. – он мельком указал на пустую глазницу. – Да, так вот. Отец Власий – архимандрит который – и так-то меня выспрашивал, и этак-то выведывал. Ух и въедливый до чего – прямо-таки не человек, а клещ какой! Димитрий – тот все больше молчал да исподлобья глазом своим буровил. Мастер Георгий же – кто да где в том бою пребывал, да как действовал, да об оружии всякую мелочь дотошно. Либо сам оружейник, либо мечник изрядный, а то даже и десятник. Хотя нет, бери выше: ухватки такие, что и на сотника потянет.
– Да он, пожалуй, всё сразу.
– Ага, похоже на то. А потом Ворон две косицы свои эдак на грудь перекинул, пальцем к челу прикоснулся и говорит: «Зри сюда». А сам придвинулся да на меня уставился. Веришь, княже, впервые увидел я взгляд такой у человека. Потом чую – будто бы плыву да вот-вот и усну. Насилу превозмог. А Ворон вроде как удивился чему-то – и давай с отцом Власием шептаться…
Он вдруг умолк.
– А дальше-то что? – спросил Кирилл.
– Доброго вечера, отец Никита! – сказал Залата, приподнимаясь.
– И вам со князем того же. Постарайтесь не долго, голубчики мои, – скоро уж станем на ночь затворять.
Голова нового лекаря кивнула им из темного проема и убралась обратно.
– Да… Так вот, пошептались они, а потом мастер Георгий этот о моем наставничестве речь повел. Старцы согласились – с охотою, как я приметил, – а отец Варнава и благословил. Правду скажу: я все время вину испытывал, которой вроде как и не было. Да и сейчас тоже.
– А и не было ее, десятник.
– Кто знает… Тебя, княже, – не обессудь – тоже трясли так?
– Если и не совсем так, то близко к тому. Мыслишь, не вправе были – что с тобой, что со мною?
– Не только что вправе, а ежели по службе, так даже и обязаны… Воители-Хранители! Прости, княже: ты меня видеть для чего-то хотел, а я сразу о своем разговор завел.
– Да ладно. До отъезда еще сколько-то дней пройдет – ржа от безделья вконец разъест. Я бы с дорогой душой на мечах поупражнялся, давно мечтаю. Да чтоб именно с тобою – что скажешь, мастер-наставник?
– На мечах… А ты куда собрался-то?
– В Гуров. На денек-другой, не более. Может, пожелаешь со мною вместе?
– Уж извиняй, княже… – он помолчал, потом проговорил глухо и как-то отстраненно: – Не ждет меня дом в Гурове – нет его да и не было никогда. А в сотне кому я нужен такой? Десяток же мой вон там, за этими стенами на погосте лежит рядом с десятком Бориславовым и с ним самим. Без меня только. Вот оно как вышло-то… Да, а на мечах – отчего бы и нет? Тут даже отец Никита слова супротив не молвит – ну разве перед тем для порядку кучу всяких лекарских наставлений огласит. Хотя постой-ка: оружие-то всё под замком, а отец ризничий – ровно Кощей какой. На палках, может быть?
– То моя забота. Я прямо с утречка к отцу Варнаве…
От дверей послышалось осторожное лекарево покашливание.
Кирилл поднялся и протянул руку:
– Ну, доброй ночи тебе, мастер-наставник Залата!
Творец этой несуразной, хоть и весьма величественной колесницы явно задумывал ее стать достойной самогó Властелина Всея Экумены. Однако в процессе созидания то ли охладел к собственному великому замыслу, то ли попросту умер, а невосприимчивые к эпичной красоте приземленные соратники ограничились тем, что худо-бедно обеспечили транспортному средству способность передвигаться на своих огромных колесах. Неизвестно кем разработанные удивительной мягкости рессоры чутко отзывались на малейшие изъяны дороги долгими волнообразными колебаниями вверх-вниз и глубокими поклонами корпуса во все стороны. В итоге к концу пути отца Паисия укачало основательно.
Возница что-то прокричал, а монументальная повозка, дернувшись в последний раз, наконец-то остановилась. Лекарь с усилием высвободился из мягких глубоких объятий подушек сиденья и опасливо начал спускаться со своей высоты по шаткой лесенке. Возница почесал затылок, повторил возглас на другом, но тоже неизвестном италийском наречии. Вновь подумал. Старательно выговаривая латинские слова, сообщил:
– Venimus, domine! Особняк благородный Маркус, он есть!
– Desine, carissime! – ворчливо отозвался отец Паисий, поводя плечами, морщась и оглядываясь вокруг. – Я уже и сам успел заметить наше прибытие, спасибо. А здесь мало что переменилось... Послушай, отчего ты не говоришь хотя бы на тосцийском или, как вы его именуете, тосканском наречии? Латину же, мне хорошо помнится, в Новом Риме обязаны были знать даже погонщики мулов. И вот тут уже многое переменилось. Весьма и весьма…
– Я вырос до granni… а-а-а… до взрослый в Палермо… на латина это есть Панормус. Это есть город на полуночь остров Сицилия… а-а-а… не знаю, как назвать на латина.
– И не надо. Может, снизойдешь ко мне со своей вершины, чтобы я смог расплатиться с тобой?
– Простите, домине! Уже vitti vitti спускаться! Быстро, да…
– Четыре сестерция, как и договаривались – верно? Ибо я до сих пор не уверен, что правильно понял тебя, любезный.
– Да, домине, есть всё верно, именно так. Буду вас aspittari… а-а-а… подождать?
Отец Паисий опять повел плечами, поморщился:
– Нет. Поклажу мою сложи вот здесь – и можешь быть свободен.
Кончиками пальцев он задумчиво огладил бронзовый дверной молоток в виде клюющей птички, мимоходом хмыкнув вослед неким воспоминаниям, и привычно простучал, как когда-то: «Тук-тук! Тук-тук-тук! Тук-тук!»
– Добро пожаловать, неведомый, но желанный гость! – ответно и быстро приближаясь, прозвучало изнутри. – Добро пожаловать!
Глухо защелкал замок, залязгали отодвигаемые засовы и тяжелая кипарисовая дверь распахнулась под сильной рукой. Приветливая улыбка на морщинистом смуглом лице появившегося в проеме человека мгновенно исчезла, а ладонь скользнула за спину и быстро подала какой-то знак внутрь дома:
– Кто ты, незнакомец? И откуда тебе известно…
– Кайюс! – укоризненно сказал отец Паисий. – Старый верный Кайюс! Я-то узнал тебя, хоть ты тоже изрядно изменился. Не спеши, присмотрись повнимательнее.
Названный по-прежнему продолжал переводить хмурый взляд с лица лекаря на его дорожный камзол и почему-то на изящный эфес клинка при бедре.
– Все равно не узнаёшь… Ну ладно, а если вот так?
Одной рукою отец Паисий прикрыл бороду ниже подбородка, а другую вскинул, сведя брови и воскликнув:
– Progredi et fini!
– Sanctus Antonius… – прошептал пораженый Кайюс, обрушиваясь на колени. – Nobilis Paulus!
– Так все-таки кто именно: святой Антоний или благородный Паулус? И прошу тебя, поднимайся поскорее, старый друг, ибо в нашем возрасте холодный каменный пол не слишком полезен для коленных суставов. Ну-ка помогите, мальчики! – обратился он к двум молчаливым стражникам, также возникшим в дверях.
– O Deus meus! Входите же, дон Паоло, входите! А вы оба лучше внесите все его дорожные укладки! – вмешался хранитель дома, который уже успел оправиться от потрясения и самостоятельно встать на ноги. Резво повернувшись, он заорал в сумеречную глубину внутреннего пространства:
– Приготовить гостевую комнату! Ту, окно которой выходит на атриум! В каминном зале сервировать стол, подать закуски и вино! В кухне разжечь печи для горячей ванны и праздничного ужина!
Отец Паисий подождал, пока поток распоряжений не иссяк полностью, произнес полувопросительно:
– Кайюс, как я успел понять, благородный Маркус отсутствует…
Хранитель дома поклонился, развел руками:
– К сожалению, жизнь такова, что служба каждого из нас… – не договорив, он добавил поспешно: – Дон Паоло! Давайте вернемся к этому немного позже. Позвольте мне вначале достойно исполнить долг гостеприимства!
– И то верно. Тогда позволь мне полюбопытствовать хотя бы вот о чем: ты именуешь меня то Nobilis Paulus, то доном Паоло. У многих других новоримлян я тоже успел отметить эту странную смесь из латины и тосцийского наречия. И дело явно не в изменившемся уровне грамотности и возможности обучаться латине. Тут что-то другое. Что-то новое, чего не было раньше. Только прошу: не говори, что вопросы подобного рода – не для твоего плебейского ума. Мнé не говори!