Глеб Корин – Княжич, князь (страница 2)
– После. Э… То есть, поем после, – сказал княжич стесненно. – Говорите, отче.
Настоятель сотворил быстрый знак креста. Лука осторожно опустил принесенное на поставец рядом с изголовьем, поклонился и вышел, неслышно прикрывши дверь за собою. Отец Варнава придвинул столец поближе, присел. Голубые глаза из-под густых черных бровей цепко ухватили взгляд Кирилла:
– Стало быть, ты Ягдар-Кирилл Вукович… Таинное, истинное имя отца каково?
– Иоанн. Э… Князь Гуровский и Белецкий.
– Верно, верно… Ведом мне твой отец, изрядно ведом – некогда в юнаках у князя Турянского вместе пребывали, да и после…. Возможно, удивишься, но тебя, княжиче, такоже вижу не впервые. Если не ошибаюсь, последний раз довелось пять лет назад без малого. Возмужал-то как, изменился – даже и не узнать сейчас.
– А я отчего-то совсем не помню вас, отче! – с некоторым смущением ответил Кирилл.
– Не должен и не можешь помнить – дело далеко за полночь было, спал ты уже крепко. Вуку тогда захотелось похвастать младшим, которого я еще не видел. Родительская гордость, понимаешь ли… Он лишь ненадолго дверь к тебе приотворил – показать. Вот только запамятовал я: то ли наверху твоя светелка была, то ли внизу?
– Наверху, отче.
– И это верно.
Кириллу показался странноватым вопрос о точном месторасположении его светелки, а еще ему стало любопытно, почему или зачем настоятель монастыря очутился в их доме глубокой ночью. Он приоткрыл было рот, но из стеснения передумав, осторожно откашлялся. Этого определенно не стоило делать: под ребрами мгновенно отозвалось болью.
– Так какими же судьбами, княжиче, ты бой близ нашей обители принял? Путь к нам держал?
– Да. Послание отцовское вез с собою.
– Вот как. И где ж оно?
– С изнанки поддоспешника на груди кишень потаенная имеется, в ней... Я при полном доспехе был, когда братия меня еще там, в лесу, в сознание привели. Хорошо это помню! – Кирилл забеспокоился, оторвал голову от подушки. Отец Варнава остановил его повелительным движением руки. – Кто да где раздевал после того – не ведаю, уже опять в беспамятстве пребывал. Велите сыскать, отче!
Игумен кивнул и позвал не оборачиваясь:
– Брат Лука!
Испуганный сиделец влетел в келью, торопливо поклонился.
– К отцу ризничему. Весь доспех и одежды княжичевы – сюда.
Брат Лука исчез. С галереи донесся быстро удаляющийся топот ног.
– Кто напал на вас? Сколько их было?
– Не могу сказать, отче, кто и зачем. Поджидали нас, засаду учинили. И видать, заранее сговорились о действиях, потому как навалились слаженно: враз и со всех сторон. Из кустов придорожных огненным боем малую часть коней и почти половину дружины в одночасье положили. Лучники да самострельщики тоже в чаще таились. Мечники потом на открытый бой вышли, до дюжины насчитал. Речей не вели, себя никак не объявляли. А еще чуть поодаль человека разглядел в темном плаще и полном доспехе тарконском – ни сам в сечу не вступал, ни знаков кому-либо не подавал. Мыслю, надзор вел.
– Открыто?
– Нет. Он в орешнике на краю поляны хоронился.
– Весьма любопытно. Как же ты смог высмотреть его – в ночи да посреди боя-то?
– Ну… Просто глянул туда, так что ли… Вроде как почуял, что именно там он и должен быть. Его и заметно-то не было в глубине, но я все равно увидел. Не только глазами, а вдобавок как-то по-другому. Затрудняюсь правильно пояснить.
– Хм… Еще более любопытно. Да ты продолжай, продолжай.
– Ага. Отче, из людей моих кто жив остался?
– Только один. Кто таков, не ведаем. За мертвого поначалу приняли. Уже вместе с прочими обмывать несли, да некто из братий взор живой случайно приметил. Тяжел он, по сей день в забытьи. Остальных вечор отпели по чину «Аще крещены…»
Поразмышляв над чем-то, отец Варнава прибавил полувопросительно:
– Два десятка ратных сопровождали тебя.
– Да, отче.
– Изрядно. Впору посольской свите. Когда отъезжали, дома всё ли благополучно было?
Кирилл поколебался, проговорил осторожно:
– Да вроде как.
За дверью опять послышались торопливые шаги, сопровождаемые лязгом и позвякиванием.
– Молитвами святых отец наших… – затянул нараспев новый голос.
– Аминь, аминь! – нетерпеливо прервал настоятель, поднимаясь.
Приземистый краснощекий отец ризничий внес спутанную перевязь с мечом и ножом, верхние брони и шелом с бармицей. Следом за ним запыхавшийся Лука втащил целый ворох прочих ратных одежд.
– Здесь оставляйте, – рука опустилась, указывая место, и тут же вновь поднялась в коротком знаке креста. – Спаси, Господи!
Опять оставшись наедине с Кириллом, отец Варнава подошел к куче на полу. Присев на корточки, поднял шелом; повертел, придирчиво оглядывая:
– Знатный удар был, что и говорить. Голова-то как, княжиче?
– Слава Богу, цела, отче.
– Да это, знаешь ли, мне и самому приметить удалось.
– А… Ну да. Память какие-то чудные дела творит – многого вспомнить не могу, как ни стараюсь. И еще не то снилось, не то мерещилось всякое несуразное. Временами казалось, что наяву происходит.
– Понятно и не удивительно.
Он оставил шелом, взялся за нагрудный доспех. Пальцы пробежались по рядку железных чешуй – согнутых, местами почти перерубленных пополам.
– Кровью не кашляешь?
– Нет. Но дышать тяжело. Особенно, если глубоко.
– Отец Паисий, лекарь наш, сказывал, что у тебя то ли трещина в одном из ребер, то ли даже перелом – точнее определить не берется. Как уйду, опять навестит. Благословляю пребывать в строгом послушании у него. А хорош, хорош! – последнее относилось к мечу, который отец Варнава тем временем вытащил из ножен. – Вилецких мастеров работа, Браничева школа. Славно поработал, переточить потребуется.
– Вы, отче, и в оружии толк знаете.
– Так не игуменом же меня родила матерь моя, княжиче.
Вернув меч обратно в ножны, отец Варнава перешел к кожаному нераспашному поддоспешнику:
– Да уж… Еще малость – и тебя тоже отпевать могли бы.
Внимательно осмотрел изнутри, пошарил старательно. Нахмурился:
– Кишень была зашита?
– Да, отче, – сказал Кирилл, морщась и осторожно прикасаясь пальцами к правому виску, где под льняной повязкой опять проснулась тупая пульсирующая боль.
– Разорвана. И пусто в ней. Что с тобою, княжиче? Может, кликнуть отца Паисия?
– Не надо, отче, – терпимо… Я вспомнил! Да! Было два послания.
– Вот как. А где ж другое?
– Другое… Сейчас, сейчас… Ага! Оно в том же поддоспешнике, только внутрь вшито, между слоями кожи. Со спины. Как же я забыть-то мог? Ну да, вот теперь в точности припоминаю: отец сам и вшивал, отчего-то никому из скорняков не доверил. Да еще и приговаривал при этом, дескать, у доброго воина там целее всего будет.
– Верно, доводилось мне слыхать от Вука подобные слова.
Отец Варнава потянулся к поясной перевязи, вынул нож. Мельком оглядев его, примерился кончиком острия к обрезу подола стеганого поддоспешника и принялся сноровисто отделять один слой кожи от другого. На пол посыпался свалявшийся конский волос. Вспоров простежку, осторожно просунул внутрь руку, извлек наружу сложенный вчетверо и убористо исписанный с обеих сторон листок тонкой, но плотной синской бумаги. Развернул. Подойдя поближе к оконцу и откинув голову, побежал глазами по строчкам. Между густыми бровями обозначилась вертикальная складка.
– Отче, а пропавшее письмо – это как? Плохо? – решился спросить Кирилл, когда настоятель наконец завершил чтение и задумчиво пошелестел бумагой в пальцах.
– Это никак, выкинь его из головы. Прости меня, грешного, что голодом тебя совсем заморил. Начинай-ка подкрепляться, княжиче. Ангела за трапезой. Надобен буду – зови без стеснения.
Он быстро наклонился и нырнул в низкий арочный проем. Уже из-за двери Кирилл услышал: