Глеб Горышин – Слово Лешему (страница 51)
Вчера был первый тихий вечер без ветра, сегодня первое тихое утро. Южный ветер силился нагнать дождя, но чего-то ему не хватило — пересилить сушь; дождь проливался и унимался.
На небе огрызок луны, леса зелены. Если продолжить писать в рифму, то выйдет так:
Был день нашей с внуком Ваней рыбалки, мы заплывали на лодке куда нам хотелось, до края Озера. Окуни у Вани брались, мою снасть только понюхали. Мы вернулись домой, в избе что-то было не так, сдвинута задвижка на двери, кто-то в избу входил. В сенях сложен костерок дров, под него засунуто сено. Едко пахло дымом из нутра избы. Полагая, что кто-то из моих близких явился без меня, затопляет печь, я воскликнул: «Кто здесь топит печь?» Никто не отозвался. Сразу при входе в жилое помещение тлел угол между стеной и печью, потрескивало, полз огонь по стене. Еще бы несколько минут, и изба занялась бы. Неминуемо вспыхнула бы трава; пал слизнул бы деревню Нюрговичи — ее вершинную часть Сельгу, Гору... В ведре, принесенном с озера, как раз достало воды залить горящий угол. Стало нечем дышать. Завелось дело о поджоге избы писателя Горышина, то есть избы собирателя фольклора Бахтина, в которой квартировал Горышин, нештатный летописец села Нюрговичи.
Поблизости колготился на мотоцикле Валера Вихров, судя по всему, приятель моего соседа Гены. Я окликнул его, он пришел.
— Ты местный человек, Валера, вот смотри: кто поджег мою избу? По такой суши сгорела бы вся деревня...
Валера, голый по пояс, собирал и распускал мускулы на груди.
— Чухари на вас обижаются, — выговаривал мне Валера. — Вы пишете про чухарей и унижаете их. Вы про Жихарева пишете, а над ним смеются.
Выходило так, что изба подожжена поделом хозяину. Валера Вихров меня обвинял, я как будто оправдывался:
— Я не написал ни одного обидного слова о чухарях. Ты же не читал...
Валера собирал и распускал мускулы на груди. Он выступал в роли народного мстителя.
Я предвидел, что мое летописание до добра не доведет. И вот мое добро, то есть чухарское добро, за коим езжу из года в год на берег Большого Озера, оборачивается злом. Так уже бывало, и не с одним мною, со многими авторами документального жанра: прототипы обижаются, не понимают добрых чувств автора. Глеб Иванович Успенский все писал, как было, но переиначивал прозвища персонажей, не сообщал название местности. И при нем прототипы были по большей части неграмотные. Но все равно плохо кончил правдописатель. Пустить петуха в дому пришлого обидчика — это в крови у нашего сельского жителя, будь он чухарь или великоросс.
После короткой передышки задувает южный ветер, натягивает с юга облачность. Благоденствие, патриархальность ушли из нашей деревни навсегда, как и вепсская речь.
И восходит солнце.
Десять часов вечера. Запад светел, можно писать при свете запада. Днем сочился дождь. Ходили с внуком Ваней за Сарку, набрали малины, черники. Сварил в печи варенья, напек блинов, поели досыта, вкусно, в организме тотчас явились силы, которых не было до блинов.
С утра собирал подписи в «гумагу» насчет поджога. Общественность дачного местечка Нюрговичи требует разбирательства дела о поджоге избы Горышина: так оставить, у всех сожгут. В памяти отложилось дело о поджоге рейхстага, теперь еще будет о поджоге моей избы.
Я приезжаю в Нюрговичи набраться спокойствия, необходимого в наше время мыслящей личности, как кислородная подушка при удушье. Спокойствия не стало в деревне; все другое есть, а этого нет. В июле совхозные мужики скосили траву на горушках, заложили в ямы силос. Конечно, выпили. Пошли по деревне — во всех избах дачники, только изба кооператоров Андрея с Сергеем оказалась на замке, дверь выломали вместе с косяком, в сознании, что деревня наша, все избы наши. Затопили печь, сожгли главную драгоценность кооператива «Сельга» — березовые плашки, на печи три года сушенные, для последующей, художественной резьбы на оных. В уставе кооператива «Сельга», я видел, записано, что кооператив намерен производить художественные изделия из местных материалов. В избе кооператоров мужики гужевались до полного истощения припасов. Говорят, у Андрея с Сергеем было припасено двадцать две пачки чаю. Вернувшись, хозяева не обнаружили в своем разоренном гнезде ни чаинки. Заново приживаться им не хватило терпения, да и кооператив прогорел. Заколотили избу, появятся ли, неизвестно. Отпала еще одна завязь жизни в нашей деревне; четыре лета, четыре зимы двое красивых, молодых, талантливых мужика накапливали в себе терпение, языческую слиянность с природой, ее красотой — и все псу под хвост.
Как всюду, во всей нашей бывшей державе, и здесь, на Вепсовщине, открывается линия огня — между местными и пришлыми, беспросветное, бессмысленное противостояние. Покуда в деревне оставались вепсы, хотя бы Иван Текляшев с дедом Федором, до огня, до разбоя не доходило, а теперь закон — тайга, медведь — прокурор. Зачем так вышло? Кому это выгодно?
В деревне Чоге, куда я однажды привез приблудную собаку, ища кому бы ее отдать в хорошие руки, собаку взял у меня молодой мужик Митя, сантехник Пашозерского совхоза. У сантехника Мити была семья, двое детей, мотоцикл с коляской, он взял собаку, у него впереди была жизнь оплачиваемого государством работника со всеми гарантиями и обольщениями такой жизни — в той минувшей эпохе, в той бывшей стране с насквозь прохудившейся системой... В деревне Чоге мне сказали, что Митя застрелился: посчитал, что ему не поднять семью при новом порядке жизнеустройства. Из неограниченных возможностей, нового порядка Митя выбрал одну: взять в руки охотничье ружье, повернуть его к себе дулом... Митя был совестливый.
21 августа. Вчера проводил внука Ваню на автобус. Вернулся в мое одиночество. Чаял его, как блаженство, но вышло по-другому: позвали на собрание. Собрались в избе Ивана Текляшева, купленной за десять тысяч Галиной Алексеевной, крепкой женщиной, в прошлом кандидатом в мастера спорта по академической гребле. В избе Текляшевых, Ивана и Маленькой Маши, народилось двое детей, всегда жили кошки, собаки, небось, и хозяева лаялись по-русски и по-вепсски, чему-нибудь радовались, ну, хотя бы: корова отелилась, Иван щуку поймал, глухаря принес из лесу, сын из тюрьмы вернулся... Захаживали соседи, бунчало радио, иногда появлялась картинка на экране телевизора. Чего не бывало в избе Текляшевых, так это собраний. Первое собрание дачников в избе Текляшевых. То есть у дачников собрание не первое, а в избе первое.
За председательский стол садится Лев, совершенно готовый к роли председателя, с вьющейся бородкой, высоколобый. Уточняется список дачников в том порядке, как избы стоят. Первый, с краю Шапиро... Сидит жена Шапиро, в вельветовой паре в терракотовых тонах, будто пришла на поэтический вечер Рецептера... Мотоциклист Алеша Гарагашьян, похожий на буддистского монаха, с женой Олей, студенткой Политеха, бросившей учение, чтобы стать фермершей... когда-нибудь. Главное, не отлепиться от мужа... Бывший кооператор Андрей... Ну да, бывший: кооператив «Сельга» не произвел достаточного для выживания количества художественных изделий из местных материалов. Теперь Андрей не кооператор, а просто дачник. Когда-то я сравнил его с царем Навуходоносором; сходство Андрея с царем древности стало еще более заметно: Андрей взматерел; из одежд наружу то и дело высовывалась какая-нибудь часть его штучной выделки тела — шея, грудь, плечо; было видно, что телохранитель хранит и лелеет собственное тело.
Ну, другие, незнакомые мне, с Берега.
Решали вопрос о сторожении деревни зимой, с ноября по апрель. Оставить деревню без сторожа означало бы... Ну да, то бы самое и означало. Сторожить в течение двух месяцев вызвались Леша с Олей. Леша помалкивал, представительствовала Оля:
— Мы с Лешей, поскольку уволились с работы, собираемся сюда насовсем приехать, нам жить не на что. Если бы нам заплатили бы, мы бы могли...
Стали высчитывать, по сколько взять с каждого избовладельца, чтобы дать сторожу узаконенный минимум зарплаты. Вышло по пятьсот рублей. Купившая избу у Федора Ивановича Торякова питерская женщина Ада, в прошлом геодезистка, подала реплику:
— Чего там по пятьсот, по шестьсот, как минимум!
Председательствующий Лев, программист-математик, деликатно, но внятно заметил, что и он мог бы посторожить месяц. Предложил себя в сторожа и бывший кооператор Андрей.
Вышла заминка: включать назвавшихся сторожами в список вносящих взнос на содержание сторожей или исключить. К единому мнению не пришли, отложили.
Специалист по телевизорам Валентин Валентинович выступил с предложением:
— Надо собрать деньги, купить им продукты, а то продукты вздорожают. Подать заявку в сельсовет, пусть они закажут, привезут в магазин. И надо иметь дублеров. Вдруг, скажем, у Алеши или у Оли случится аппендицит... Надо, чтобы кто-нибудь был в резерве.
— Ой, да бросьте вы, — воскликнула Ада, — деньги соберем, и пусть они сами что хотят, то и покупают.
— Нет, — настаивал Валентин Валентинович, — пусть они напишут заявку, что им надо сейчас, а мы...
Председательствующий математик Лев задумчиво напоминал собранию, что и он, и он бы посторожил, но еще не знает, как получится.