Глеб Горышин – Хлеб и соль (страница 16)

Ур-р-р-р — обрадовался мотоцикл, рванулся. Маша обернулась на ходу:

— Дегтяре-е-в! Возьми и меня в лес. Я пова-ри-и-ить буду.

...Белая краюшка гор виднеется на юге. Первая снежина повихляла в воздухе, выбирая, где бы сесть. Ничего не нашла подходящего, тихо спустилась в грязь и растаяла. Такая участь у первых снежин. Зато тем, что прилетели позже, удалось подольше прожить на земле... Они выбелили степь, и краюшка гор превратилась в простой холмик, а потом потерялась вовсе в белизне.

Петр Дегтярев не заметил, как пропали горы. Они ему ни к чему. Ему некогда глядеть на горы. У него — свое дело.

Инструктор райкома комсомола добирался до лесной делянки двое суток. Председатель колхоза в Чеканихе дал ему лошадь и кошевку. Потом собрал газеты и журналы, что скопились на столах в правлении, сходил к себе домой, принес стопку книг, запаковал все это в мешок и сам уложил на дно кошевки, в сено. Туда же положил кульки с вареной гусятиной, с салом, с яйцами, пристроил бутылки с молоком.

Жена Петра Дегтярева Елена провожала кошевку до последней деревенской избы, все говорила о том, какой у нее муж незаменимый человек, как без него не обойтись в колхозе.

— Скажи ты ему, — говорила Елена, — чтобы много на себя не принимал. Ведь люди при нем отправлены. А он бригадир. На нем только руководство. За всех делов не переделаешь. А ему ведь все мало... — Видно было, Елене нравилось говорить вот так о своем муже.

Радио, что с недавних пор целые дни пело на столбу возле клуба, сообщило на дорожку о погоде: температура 48 — 50 градусов.

Инструктору было очень холодно ехать. Очень долгая была дорога. В сущности, можно ему было и вовсе не ездить теперь в тайгу, дождаться тепла. Но об этом он не подумал ни разу. Все поворачивался спиной к своей лошадке, чтоб уберечься от хлесткого воздуха, не пустить его под тулуп. Бежал следом за кошевкой, изо всех сил прижимал к носу и лбу заскорузлые от мороза рукавицы.

Инструктору нравилось ездить вот так по степи. Он много ездил по ней на машинах, на тракторах, верхом, в телегах и кошевках. Это было хорошо, весело — всегда ехать куда-то, кому-то в чем-то помогать и не торопиться.

Но на этот раз ехать было слишком холодно. Пожалуй, все же стоило переждать мороз. Едва инструктор подумал об этом, как из-за его спины вдруг появились сосны и густо стали по бокам дороги. Он сразу повернулся лицом к лошади, к лесу, начавшемуся внезапно, прямо посреди степи. Здесь было теплее и тише.

Сосны стояли редко и ровно. Все они были тонконогие, одинаковые, маленького роста. Инструктор долго ехал таким лесом по старой тракторной колее.

Лес все густел, стали попадаться настоящие заматерелые деревья, елки, пихты. Дорога пошла по буграм и падям. Она привела к крохотной, под большими соснами, закопченной избушке. К избушке приткнулся тракторный вагончик. Было видно, что в избе и в вагоне топятся печки. Санька Ежик рубил возле избы сосновые сучья.

— Тпр-р-р-р! — громко сказал инструктор. — Здорово, лесоруб.

— Здравствуйте, — сказал Санька, ничуть не удивившись свежему человеку. — Вы когда в комсомол принимаете? Я поступать буду.

— Сейчас, только тулуп скину. — Инструктор подмигнул Саньке. — Распрягай пока кобылу. Это тебе первое комсомольское поручение.

Маша Тинина покормила инструктора супом с рожками. Суп был хоть жидок, да горяч... Инструктор поел, скурил три коротенькие сигаретки и пошел на делянку.

Увидав нового человека, лесорубы потянулись к нему, не выпуская из рук пил и топоров. Редко здесь появлялись новые люди. Уселись на недавно сваленной и раскряженной сосновой стволине, задымили, и заговорили все разом.

— Вечером проведем собрание, — сказал инструктор. — Коротенько. Можно бы и сейчас, да мороз...

— Мы привыкли, — сказал Ленька Зырянов.

— Быстрее чеши языком-то, — сказал еще кто-то. — Чтоб не отмерз.

— К весне дело...

Все почему-то посмотрели на небо и почувствовали, что оттуда, сверху, уже идет совсем еще слабенькое, но уже весеннее тепло. Дело к весне... На всех лицах появилось одинаковое доверчивое и улыбчивое выражение.

— Дайте-ка я вам покажу, как надо лес валить, — сказал инструктор. Сам он был родом из Чеканихи, любил побалагурить, похвастать своей хваткой в деле. — Дайте пилу. Ну, с кем?

— Пойдем, подергаем, — сказал сидевший на чурбаке здоровенный парень в ватнике.

Инструктор взял лопату, храбро шагнул в целый снег и стал разгребать его вокруг большой сосны, широко размахивая руками.

— Ишь, дорвался до работки, стоялый... — сказали лесорубы.

Инструктор опустился прямо в снег на колени. Его напарник подстелил себе под колено большую лоскутную рукавицу. Они взялись за пилу-двуручку. Пила со скрежетом пошла в крепкое у комля дерево.

— Дай-кось, кто шибче, — крикнул вдруг Ленька Зырянов и поскакал по глубокому снегу к ближней сосне. — Митьк, давай берись...

Митя взялся за пилу. Запрыгали, заторопились острые зубья... Через минуту пильщиков прошиб пар.

— Не хуже, чем в бане, — сказал Петр Дегтярев.

— Может, веничков принести?

— Гни, ломи, ребята!

— Хо, хо, хо.

Инструктор со своим напарником перепилили сосну до половины, зашли с другой стороны и начали новый рез, чуть повыше первого. Ленька с Митей поотстали. Зырянов старался изо всех сил. Он все нажимал на ручку, и пила с его стороны шла глубже, рез получался неровный. Митя совсем устал. Инструктор уже взялся за топор, а Леньке с Митей еще было далеко до половины.

Лесорубы вплотную сгрудились вокруг пильщиков. Они вошли в азарт, каждый предлагал свои услуги, каждый норовил отнять пилу у Мити и у Зырянова и взяться за дело самому. Нельзя было поддаться в работе приезжему человеку.

Петр Дегтярев вдруг шагнул в снег, волоча свою деревянную ногу, подобрался к Ленькиной сосне.

— А ну-ка, — сказал, — отступитесь. Он высоко поднял топор и зачем-то постоял неподвижно, посмотрел на него, скосил глаз на инструктора. Тот безостановочно молотил по стволине. Щепки так и порскали из-под его топора.

Заросшее редкой бородой, угластое дегтяревское лицо было серьезно. Он сощурился и жвякнул топором по дереву. Огромный, медово-желтый кусок древесины отскочил метра на два в сторону. Петр рубанул еще и еще раз, и ни одна щепка не упала в снег. От дерева отскакивали только большие, увесистые клинья.

Все притихли, глядя на такую работу. Все хорошо знали, чего она стоит, эта неторопливая точность и кажущаяся легкость дегтяревских ударов.

— Жену бы так учил, — молвил кто-то.

Податливые на любое ядреное слово, чеканихинцы на этот раз смолчали, не развеселились. Слишком велико было обаяние настоящей работы, вот этих косых взлетов и падений топора.

Петр отложил топор и уперся плечом в шершавый сосновый бок. Дерево не поддавалось. Только макушка дрогнула и замоталась беспомощно. И вдруг пошла, пошла книзу. Вся подрубленная стволина стала тяжко повертываться на своем пне, ухнула в снег. Следом за ней упала и другая сосна, та, которую рубил инструктор.

— Криво подпилили, — сказал Дегтярев. — Вон она куда завернула.

— Э, была б у коня грива, не беда, что ходит криво...

— Хо, хо, хо.

— Лесорубничать — это тебе не взносы собирать...

Чеканихинцы были очень довольны.

...Инструктор жил в лесу три дня. Он работал на делянке, провел открытое комсомольское собрание, выпустил боевой листок, рассказывал по вечерам обо всем, что читал, что слышал в районе, что узнал, служа в армии. Иногда он слушал сам, лежа в вагончике, на верхней полке, глядя, как прорывается в щели закупоренный в железную печку огонь, как его красная тень шарахается по стенам. Больше всех рассказывал Санька Дунькин.

— Вот, значит, один царь был, — говорил Санька, заплетаясь в словах. — Как женится, ночь переспит, а утром ей голову отрубает. И вот на одну нарвался. Она ему «Восемьдесят тысяч километров под водой», «Таинственный остров», «Капитан Немо» — все рассказывала тысячу и одну ночь. Только начнет спать — она ему сказку. До половины дойдет — уже рассвет. Он ей и не отрубает голову, ему интересно. Больше трех лет рассказывала, а потом уже зовет: Юрка! Иди сюда. Уже сын у них, Юрка. Ну, он увидал, так и не стал ей рубить голову.

Все перепуталось в Санькиной голове. Но никому, видно, не хочется поправлять Ежика. Только хохочут да просят: «Ври дальше! Накручивай!»

Хорошо лежать на полке, тепло. Ноги, и спина, и плечи натружены за день, уши наморожены, горят. Думается спокойно-спокойно. Закроешь глаза — в них снег и сосны крутятся на собственных пнях и пилы шоркают по дереву. Очень не хочется уезжать отсюда.

— Коллектив у тебя ничего, — сказал инструктор Дегтяреву. — Так все хорошо. Только ты подумай о росте рядов. Я тебе тут устав оставлю. Подработай. Пожалуй, можно Дунькина принимать. Он просился. Ну, и еще кое-кого. Ребята у тебя отличные.

— А чего ж, можно. Он тут у нас заместо патефона. Без него бы скучно было. И так он парнишка старательный.

Вода в Юше чистая, как зима. Зима в Чеканихе холодная, как вода в Юше. Далеко на юге видны Алтайские горы. Они белые, и розовые, и бурые. От Оши до самых гор — степь.

Леньке Зырянову надо гнать по Юше сплотку пихтачей из-под самой Старой Барды. Зимой он валил пихтачи, цеплял их тросом к трактору, помогал стаскивать на берег.

...Ленька стоит на носу сплотки, держит в руках чуть затесанную рукоять греби — целого пихтового ствола — и пошевеливает эту рукоять.