Глеб Горышин – Фиорд Одьба (страница 3)
— Может быть, не полезем? — тотчас откликнулась Симочка. — Пойдем домой? Геологам запрещается в дождь лазать по таким горкам.
Симочка посмотрела своими широко расставленными большими черными глазами. Она ждала, что скажет Тихонцев, хотя была ему начальником. Он привык слушаться Симочку. Она была серьезная девушка. Но ей было холодно и страшно карабкаться вверх по живому осклизлому камню.
Григорию очень хотелось тогда домой, к костру. Но нельзя ведь об этом сказать Симочке.
— Мне-то что, — сказал он. — А тебе попадет от Чукина. Он же фанатик.
— Я его не боюсь. Он сам первый никогда не ходит в дождь. Вот увидишь: мы придем, а он уже в лагере.
Они еще посидели немного. Дождь поддавал. Коленки стали подрагивать мелко, не в лад. Тучи двигались непрерывно, свисали с каждой вершины, чернели, кого-то пугая. Было странно — кого? Неужели — маленьких двух человечков, согнувшихся под нависшим камнем?
— Валерий, наверно, уже в палатке, — сказал Тихонцев, помышляя о том, как исподволь склонить Симочку к отступлению.
— Давно уже, — с готовностью подтвердила Симочка и засмеялась.
Но идти вниз все-таки не хотелось. Не хотелось терять высоту, давшуюся нелегко: ведь завтра опять сюда забираться. Было противно поддаваться этим горам и дождю, и тучам. Пошли они вниз молча, угрюмо.
Дойдя до кедровника, остановились. Тихонцев затеплил костер. Симочка протянула к нему мокрые пальцы с короткими обломанными ноготками.
«Ну что? — подумал Григорий. — Что, начальник? Что, инженер? Погрейся, погрейся. Со мной не замерзнешь в тайге. Я дело знаю».
Приятно было ощущать свое беспредельное мужское могущество. Тихонцев скоро заснул, примостясь на палой стволине.
Проснулся от ветра, проясневшего неба и Симочкиного голоса.
— Пойдем, — сказала Симочка.
— Куда?
— Туда... — Она указала подбородком на горы.
— Да, да, — сказал он. — Пойдем, конечно. Они пошли быстро, весело тюкали молотками. Чем выше, тем круче был бок горы. Они могли уже, не изгибаясь, касаться его руками и грудью, дышать прямо в камень, в замшелые щели, ползти кверху, скользя сапогами.
Зато на вершине, на ровной стесанной глыбе, заросшей мохом и лишаями, им обоим стало так хорошо, словно их полюбили тысячи славных людей. Поверилось, что хорошего, ясного в мире довольно.
— Правда, недурственно на вершинке? — сказал Тихонцев Симочке.
— Правда...
Были видны Саяны: круглые цирки, лиловые грани хребтов, резко белеющий снег, крепко впечатанный в камень.
Все вздыблено, голо, по-лунному странно и бесконечно.
— Страна Саяния... — сказал Григорий.
— Страна Саяния... — тихо отозвалась Симочка.
И они пошли дальше по гребню хребта. «Габбро!» — кричал Тихонцев красивое слово. «Гранофиры! Рапа-киви!». Он искал границы пород, отбивал образцы и шлифы. Это дело вдруг стало его увлекать и даже показалось важным, его собственным делом. Он шел ликуя, наслаждаясь своей жизнью, не зависимый от этих гор, туч, от сомнений и страха.
Гребень хребта был зазубрен, постепенно суживался и становился подобен пиле. Справа и слева, промытые чисто дождем, тускло блестели отвесные скальные щеки.
— Может, вернемся? — спросил Григорий Симочку просто так, из бахвальства.
— Да уж ладно, пойдем...
И они пошли по пиле. Пошли, как хвостатые предки, сгибая колени, хватаясь руками за камни, вставая на четвереньки, припадая всем телом к малой опоре.
— Страшнее того, что было, не будет, — убеждал себя Тихонцев и полз по пиле все дальше. Симочка тоже ползла, хотя поотстала изрядно.
...Плоский, округлый камень, схожий с гитарой, лежал поперек пилы. Григорий тронул его рукой. Он шевельнулся и застучал щербатым поддоньем в зубья пилы. Слева из недоступной низи остро глянуло синим глазком озеро. Справа дохнуло стужей от серых скальных наплывов.
— Симочка, — сказал Тихонцев, — мы можем взять образцы вот тут и вернуться. Там дальше ничего нового нет. Это точно.
— Понимаешь, — сказала Симочка, — наверное, вон там, возле того обнажения, гранит контактирует с габбро. Видишь, здесь предконтактовые породы. Мне бы очень хотелось хотя бы один образец... В месте контакта... Это очень важно, понимаешь... А может, не стоит? Пойдем обратно.
Григорий больше ничего не сказал Симочке, лег животом на камень, загородивший им путь по пиле. Камень чуть-чуть подался влево. Сердце у Тихонцева тоже чуть-чуть сместилось, зашлось в тесном касании с камнем. Сколько прошло минут или часов, пока он полз по камню, похожему на гитару, взвешивал свою жизнь на саянских весах в поднебесье? Этого ему не припомнить теперь. Перевалившись через камень, он расслабил руки и ноги, и сердце и мог просидеть неподвижно до самой ночи, если бы не Симочка.
— Отколи мне, пожалуйста, образец получше и шлиф, — сказала она, откуда-то взявшись рядом с Тихонцевым.
— Да, да, — откликнулся он. — Сейчас, сейчас...
...Потом они спустились в распадок. Уже темнело, стал виден костер — подвижный с краев сгусток розового тумана. Чем ровнее и мягче стлалась под ноги земля, тем легче, послушнее становилось тело, а в душе прибывало какого-то доброго, теплого грузу. Очень было счастливо, спокойно идти и махать руками, нести полный мешок образцов, приближаться к костру и компоту.
...Возле костра топтались олени. Сидел геофизик Валерий и разбирал свои образцы.
— О, — сказал он, — а мы сейчас только пришли.
— Вы в дождь где были? — спросила Симочка.
— Только на хребет поднялись, тут он и пошел. Весь день мы в мокром естестве обретались. А вы?
— Мы тоже на хребте, — сказала Симочка и посмотрела на Тихонцева.
— Все в мокром естестве, — сказал он. — Что же ты думаешь, только вы одни?
Чукин еще не возвратился из маршрута. Все развесили сушиться портянки, но компота не трогали, и было не весело у костра и тревожнее с каждой минутой, хотя не пришел только один человек и, скоро, наверно, придет, хотя все устали и сделали что могли в этот день, и завтра будет такой же нелегкий день, и послезавтра...
— Надо идти искать Чукина, — сказал вдруг Валерий.
— Да брось ты, — возразил Тихонцев. — Что ему сделается?
— Нет, уж поздно. Что-нибудь с ним случилось. Сегодня мокро, очень опасно ходить по горам... — Валерий быстро поднялся и шагнул было в темь, но тявкнули разом собаки, чиркнули камни под чьей-то ногой — и появился Чукин, большой, с мешком за плечами. Лицо его было темнее, чем всегда; он заговорил тихо, умиротворенно, как говорят очень уставшие люди:
— Я нашел контакт лавовых потоков с гранитами. Нигде не описанный случай. Страшно интересно. Часа три полз на животе к этим лавовым потокам. Удивительно интересный случай, находка для петрографа... Как там, компотик остался?
— Остался, конечно, — сказали все хором.
...Костер догорел помаленьку. Все стихли, залезли в палатки, в мешки. Только Тихонцев остался сидеть у костра, глядел на уголья и вдруг запел. Он много раз слышал, как поют эту песню геологи, но никогда прежде не пел ее сам.
Ему казалось, он слышит, как шелестят бегущие реки, как проходит время, дыша в лицо пепельно-багровым, летучим жаром костра. Он думал о жизни и чувствовал в себе эту жизнь, и был полон и счастлив ею.
Фиорд Одьба
Владику повезло этим летом. Родители взяли его с собой в экспедицию. Они каждое лето ездили то в Карелию, то на Байкал, а теперь вот на Ангару. Прежде Владик оставался в Ленинграде с братом Ромкой. Но последний год Ромка считался стилягой. Он не носил шапку до декабря. На голове у него топорщилась поросль коротких волос, похожих на петушиный гребень. У его друзей были такие же гребни. Все они зачем-то подолгу стояли у кино «Октябрь» или у «Хроники», громко болтали, глядели на прохожих, непрерывно курили и плевали прямо на тротуар. Оставить Владика вдвоем с Ромкой на все лето родители не решились. Он поехал вместе с ними в Братск.
Весь седьмой «б» завидовал Владику. Побывать в Братске, увидеть Ангару, порог Падун, Братскую ГЭС — о том счастье никто в классе даже не мечтал. Оно выпало Владику Стариченко...
Владик не сомневался, что увидит все сразу, как только приедет, — и Ангару и стройку. Но на станции Братск-1 виднелся лишь недостроенный деревянный вокзальчик; по дороге, белесой от пыли, шла машина, обычная водовозка. Перед ней пушились водяные усы, и белая дорога становилась от воды коричневой.
— О-о-ой, — сказал Владик, огорченно растягивая слова, — смот-рите, полив-ает. Совсем, как на Невском...
— Ну, положим, не совсем, — возразил отец и развел руками. — Вот это место, — добавил он, — где мы сейчас стоим, будет затоплено Братским морем. И дорога, и вокзал; вон, видишь, его начали строить, да так и бросили. Все равно сносить. Зачем, спрашивается, было начинать?
Владик поглядел внимательно на вокзал, на дорогу, на дом, на сосны, попытался представить вместо них Братское море — и не смог.
Подошел маленький юркий автобус. Шофер вытолкнул длинной рукояткой переднюю дверку, все быстро забрались и поехали. Владику было тесно и жарко, ничего не видно в окнах из-за спин и корзинок. Но вдруг показалась летящая синяя стрела на белом большом щите и надпись: «Братская ГЭС». Стрела летела навстречу автобусу. Она скользнула мимо и скрылась.