Глеб Голубев – Искатель. 1968. Выпуск №2 (страница 25)
«Не уточните ли происхождение присланных экземпляров грибов? По предварительному определению они отнесены к виду болетус лютэус, масленок обыкновенный: однако некоторые признаки позволяют описать как совершенно обо-'-обленную разновидность: значительно большая плотность гимениального слоя, отсутствие у молодых грибов обычной для этого вида пленки…» Ну, прочее. Словом, нерусский масленок…
Кстати, еще одно свойство у него обнаружили: не червивеет! Как думаете, почему? А вот почему: когда гриб на подмосковной станции в поезд садился, черви не успели вскочить, там остались. Гриб переселился, а они — нет. Вот теперь следим: какое-нибудь из здешних насекомых пе приспособит ли своих личинок на эту роль? Кто знает, все возможно…
А теперь судите как хотите. Если все, что я вам рассказал, вас не веселит, тогда, очевидно, я не могу быть полезным для литераторов. Что до меня, то мне тогда было и смешно, и, пожалуй, трогательно, и очень поучительно. На размышление меня эта смешная история наводила.
Вот взялись мы, люди, советские люди, за перестройку, переделку природы. За ее — не в отдельных единицах, видах там или семействах, — за ее полное всеобщее приручение. Чтобы от сине-зеленых водорослей до гордых пальм, от мурашки до слона все нам служило. И это дело мы доведем до конца. Но видите, однако, какое тонкое, какое сложное при сем вскрывается взаимодействие между всеми частями природы! От великого и, так сказать, до смешного… Ведь каждое звено ее, мало того, что отстаивает свою самостоятельность, покрикивая: «А ты еще сначала смирись немного, гордый человек, а потом я тебе, может, и покорюсь», но больше того демонстрирует, что в этом великом узле — природе — неизвестно, что будет, если
Мы сосной сто квадратных метров засадили, ну, пять-шесть соток. И то вон маслята. А что произойдет, когда она покроет тысячи гектаров? Голова кружится, как подумаешь. Впрочем… Ух ты! Уже семнадцать ноль семь. У вас небось головы и на деле от моих сказов закружились. Не пимши, не емши… Ну, не смею задерживать, пойдемте.
Директор встал первый. Сценарист сунул в карманы книжку и ручку, застегнул футляр «экзакты». Мы пошли к служебным зданиям, но пошли не дорогой, а узенькой тропкой, которая бежала через лужаечку и как раз сквозь рощу этих эльдарок. Посредине ее мы невольно задержали шаги и директор и я. Я оглянулся и вполне понял то глубокое удовлетворение, которое светилось на широком, приятном лице этого человека.
Тут, под стволами сосен, было уже сумеречно. Закатное солнце косо прорезало этот такой привычный для глаз северянина и такой неправдоподобный тут, за Каракумами, вечерний боровой сумрак. Алые полотнища косо лежали на стволах. Хвоя казалась синеватой. Пахло сразу и сушью очень крепко, но и сыростью чуть-чуть. Разогретой смолкой и грибком, грибком…
Не знаю, кто из нас наступил на лежащий в траве сучок. Он хрустнул, и в тот же миг что-то взорвалось под ногами, что-то метнулось вправо и вверх. Две довольно крупные птицы, часто взмахивая крыльями, вырвались в просвет между ветками. На один миг на синем небе обрисовались они характерными крутыми дужками с опущенными к земле концами длинных носов.
— Позвольте… Так ведь это же…
— Узнали? Ну, правильно: вальдшнепы! — совсем уж блаженно просиял директор. — Я немножко схитрил: знал, что они вылетят. Уже с конца сороковых годов живут, с того лета, когда сосенки сомкнули кроны. Представляете это себе? Тысячелетия они летали тут на зимовку с зимовки, и ведь даже переночевать в этих местах было негде: одни барханы: дуй до самой Дарьи… А потом вдруг летят и видят: батюшки! Сосновый борик. И пошли на снижение. Красота-то какая!.. Думаю, в первый год-два только ночевали, ну, жировали, может быть, сутки-двое. А потом поселились. Уже не пролетом, на постоянное. И возвращаются каждый год… И как вы там ни спорьте — ах, как убеждает это все меня в наших силах. Крепче, чем целые атласы карт. Чем тома статистических выкладок. Здорово-то как это все!
Я и не думал спорить: мне тоже казалось: очень это здорово!..
На автобусной остановке у рынка человечек в канадке на несколько секунд конфиденциально задержал мою руку в своей.
— А вы дипломат! — многозначительно поднял он палец кверху. — Слушали этого чудорода с таким вниманием. Можно подумать, вам и действительно показались интересными эти его сосновые грибы. Нет уж, спасибо: потерянное время… Где же тут сюжет? Где научная проблематика? При-земленно как-то все это: грибы! Масленки, так, кажется? Странный анекдот! Ну, так мне и надо за мою доверчивость…
Я пожал ему сочувственно руку. Он был прав: так ему было и надо.
Владимир Михановский
Двойники
Валы накатывались издалека. Казалось, они выбегали из-за линии горизонта, подсвеченной солнцем, которое толь-ко что погрузилось в океан. Крохотный островок дрожал от ударов. Арбен глядел в пространство, прислонившись к единственной пальме, оживлявшей унылый пейзаж. Ветер трепал просторную серую куртку Арбена, торопливо перебирал вечнозеленые листья пальмы и бежал дальше, в просторы Атлантики. В однообраз――ии волн было что-то успокаивающее. Так и стоял бы на каменистом клочке земли, наблюдая раскованную стихию.
…В тропиках ночь наступает быстро. Еще минуту назад можно было свободно разобрать мелкий газетный шрифт, и вот уже тени хищно выползли из-за скал, перечеркнули лагуну, вытянулись, поглощая друг друга, и, наконец, сомкнулись. Из-за мыса показалась еле различимая в густых сумерках пирога. Мириады фосфоресцирующих точек заплясали на волнах, располосованных надвое, и это был конец. Наступила тьма.
Хорошо, что есть на свете сферофильмы, позволяющие хотя бы на время оживить прошлое, пусть даже его маленькую частичку, молекулу. Что может быть лучше, чем забыть настоящее, полностью отключиться от него — пускай всего на часок — и ни о чем, совершенно ни о чем не думать…
Месяц блаженства кончился. Месяц, заранее отмеренный Ньюмором. Может, Ньюм ошибся и преуменьшил срок? Вряд ли. Ньюмор вообще ошибается редко.
Впрочем, и теперь не произошло ничего страшного. Надо только быть осторожным. Как это тогда сказал Ньюм? «Альва глуп, и обмануть его ничего не стоит. Надо только каждую минуту помнить о нем — в этом весь фокус».
Помнить!.. Как будто можно позабыть об Альве, если на карту поставлена твоя жизнь!
Арбен не сразу согласился на необычное предложение Нью-мора. Он долго колебался и сказал «да», когда жизнь сделалась совсем уж невыносимой. Опыты в отделе, которым Арбен руководил, уже долгое время не ладились. Он нервничал, и все валилось у него из рук. Со всех сторон надвигались неприятности, крупные и мелкие. Он сжег дорогостоящий интегратор и окончательно рассорился с шефом. Вообще оказалось, что старик Вильнертон настроен против него. Друзья Арбена говорили, что большинство его неприятностей — следствие собственного скверного характера. Сам Арбен вычитал в каком-то медицинском справочнике, что подчас на скверный характер сваливают то, что вызывается расстроенными нервами. Но когда он рассказал об этом Ньюмору, тот, как всегда, все обратил в шутку.
— Значит, ты предпочитаешь врачам медицинские справочники? — спросил он Арбена.
— Что же тут плохого?
— И лечишься по справочникам?
Арбен кивнул.
— В таком случае ты рискуешь умереть от опечатки, — захохотал Ньюмор.
— Какая разница, от чего умереть? — пожал плечами Арбен.
Он явно кривил душой.
Возможно, правы были друзья, возможно, справочники — это, собственно, мало что меняло.
В автомате вдруг что-то щелкнуло, и через несколько мгновений призрачно засветилась панель. Из мрака медленно выступили стены. Арбену показалось, что они сдвинулись больше,
Арбен вздохнул, как человек, которого внезапно разбудили, не дав досмотреть сон, переменил позу, посмотрел на часы, хотя и так знал время — половина одиннадцатого.
Пожалуй, хорошо, что он с утра отпросился у начальства и весь день не выходил из дому. Безопасней во всяком случае, хотя каждый день и не станешь отпрашиваться. Итак, скоро закончится первый день нового существования.
Обстановка в комнате своей спартанской простотой напоминала кабину космического корабля четвертого класса: ничего лишнего. Но инженера Арбена она вполне устраивала. Подвесная койка, письменный стол, чертежный комбайн, кресло — что еще надо? Зато из большого окна — правда, единственного — открывался великолепный вид на владения Уэстерна. Пейзаж был похож на картинку, виденную Арбеном в детстве. Кажется, это была иллюстрация к научно-фантастическому роману, написанному в дни, когда нога человека еще не ступила даже на Луну. Художник попытался представить будущий лунный город. Для этого ему не пришлось лететь на Луну: и на Земле, как выяснилось, оказалось достаточно места для фантастики, самой светлой и самой мрачной… Вид из окна комнаты Арбена чем-то напоминал эту картину. Ажурные башни космосвязи, уходящие за облака, перемежались разноцветными куполами, в разные стороны бежали ленты дорог, окаймленные светящимися линиями безопасности, над узкими полосками тротуаров нависали киберконструкции, рядом с которыми допотопные чудища показались бы детскими игрушками. А полигон для испытания белковых систем, выращенных компанией! Когда-то любимым развлечением Арбена было наблюдать из окна в подзорную трубу за вольтами и курбетами смешных уродцев, хотя он знал, что подобное занятие отнюдь не поощряется начальством.