Глеб Дибернин – Ростовский Куш (страница 8)

Затем – к скамейкам с Wi-Fi и QR-кодом "для будущих поколений". И вдруг стало ясно: в городе слишком много лавок и слишком мало отчётности.

Один подрядчик – художник, делавший “скульптуры по мотивам казачьих былин” —

оказался фикцией.

– Паспорт – мёртвый.

– Счёт – живой.

– Деньги – ушли “на внутреннее благоустройство Греции”.

Что это значило – не знал никто. Но звучало духовно.

Началась паника. Не громкая. Офисная. Открыли окна. Сожгли флешки. Удалили чаты. Перестали здороваться в лифтах. Завели новые SIM-карты. Стали ходить пешком.

– Кто поздоровался – тот слил.

Следствие действовало умно. Не пошли к главам. Пошли к бухгалтерам. Один бухгалтер – Сергей П., застенчивый, носил очки и всегда приходил на работу на 20 минут раньше. Сломался на первом же допросе.

– Я не знал!

– Мне сказали просто подписывать.

– Это же для благоустройства!

– Я не думал, что это уйдёт в Аргентину…

А кто-то в это время делал фотосессию на пляже в Сочи, в майке с надписью “Работаю на народ”.

Следующее утро началось звонком.

Номер скрыт.

– Евгений Сергеевич?

– Да.

– Вас ждут в следственном.

– Не волнуйтесь. Просто поговорим.

“Просто поговорим” – это как "просто вскроем без наркоза".

Я положил трубку. Посмотрел на руки. Они были сухие. Но внутри – мокро. Я сел за стол. Открыл ноутбук. Открыл Excel. Закрыл Excel. И понял – думать надо не о том, что я сделал, а о том, как это будет звучать. Ведь у нас нет невиновных. Есть только неинтересные. Пока.

ГЛАВА 10. ВЕЧНОЕ ЛЕТО ПОД ВОПРОСОМ

Аргентина. Звучит красиво, правда? Солнце. Вино. Жареное мясо на углях. Чувственные женщины с глазами, как будто из танго. Законы – вялые, как утренний кофе в Буэнос-Айресе. Футбол – вместо суда, с трибунами вместо следствия. И климат, при котором даже налоговая спит днём, а полиция интересуется только бомбой под воротами “Ривер Плейт”. Вот только… это всё – не для меня.

Я не уехал в Аргентину. Я сбежал. Как крыса – только ящик был не деревянный, а с золотой обивкой и видом на залив Ла-Плата. Сначала казалось, будто это победа.

Я пил терпкое мальбек. Лежал у бассейна, слушал испанскую музыку, которую не понимал. Смотрел на голубей, которые и представить не могли, что я – человек, укравший тротуар.

Но что-то внутри не отпускало. Как будто в телефоне всё время звенело. Хотя он был выключен. И спрятан в консервной банке, замотанной в полотенце. Старый трюк.

Я арендовал дом на холме, с балконом и видом на вечно зелёные пальмы. Арендовал на имя несуществующего Василия Мартыненко. У него не было прошлого. У меня было слишком много. Я – Евгений – существовал в этом доме как призрак, ходя по комнатам, где не осталось даже моей тени.

Я пробовал жить. Смотрел сериалы на испанском. Вникал в правила местного волейбола.

Даже пробовал медитировать, но в голове всплывал всё один и тот же образ.

Иванов. Иванов – с его ледяным лицом, с его голосом, похожим на официальное письмо, с его фразой: «Всё будет нормально. Если что – я решу». А если не решит?

А если забудет? А если я – просто строчка в уравнении, которая уже сокращена до нуля? Всё чаще мне снился один и тот же сон.

Я стою в зале суда. На мне – белый костюм. На голове – табличка “эксперт”.

Я говорю присяжным: Я не знал, что деньги ушли. Они кивают. А потом один из них поднимается – и это мой отец. И говорит: «Ты всегда знал. Ты просто подумал, что ты умнее всех».

Я просыпался в холодном поту, хотя в комнате было +28. И кондиционер гудел, как совещание в мэрии. Аргентина – это вечное лето. Но если ты живёшь в бегах, лето становится засадой.

Ты не можешь: выйти в ресторан – вдруг кто-то узнает лицо; купить кофе – вдруг на кассе работает русская студентка; сказать "спасибо" по-русски – вдруг это будет последнее, что ты скажешь.

Ты живёшь, как призрак. Тени нет. Следа нет. Но страх идёт за тобой, как пес, которому не дали кость.

Однажды пришла СМС. С неизвестного номера. Без точки. Без подписи.

– “Семён, они снова спрашивали. Молчала. Всё по плану.”

Семён – мой код. Жена – мой последний бухгалтер. Когда я уезжал, она обняла меня.

Не как мужа. Как сейф с кодом доступа. Губами к щеке. Руками к инкассации. Я не злился. Просто знал: она любит меня ровно настолько, насколько я решаем.

Иногда я выходил к океану. Смотрел, как чайки орут без повода. И думал: «Может, всё забудется? Может, пройдёт срок? Может, я – просто ошибка в памяти?».

Однажды ко мне подошёл старик. Седой. Чистый. В шляпе.

– Вы кого-то ждёте? – спросил он по-английски.

Я ответил:

– Нет. Я жду, когда всё забудется.

Он кивнул. Как врач, знающий диагноз, но не способный вылечить.

Прошло две недели.

Пришло письмо. На электронку, которую никто не знал.

Тема: пусто.

Тело: – “Готовься. Время заканчивается. Уехал – не значит исчез.”

Без подписи. Без IP-следа.

Я читал и чувствовал, как внутри всё становится тяжёлым, как бетонный люк с надписью «Донстрой-2022».

Они нашли меня. Или почти. Или – хотят, чтобы я так подумал. А это – хуже всего.

Потому что ты не знаешь, идёт ли за тобой охота, или ты просто ещё не проснулся.

Аргентина. Где всё цветёт. Где всё жарко. Где всё чужое. Я был здесь. Я ел. Я дышал. Я пил вино с видом на залив. Но лето, которое мне досталось, было без времени. Без флага.

Без свободы. Вечное лето – только у туристов. А у таких, как я, – вопросы. И не на которые можно ответить.

ГЛАВА 11. СЕАНС SKYPE-ТЕРАПИИ

Вечером интернет снова глючил. В Аргентине это как дождь в ноябре: не ждёшь, но всегда получаешь. Особенно когда хочешь: досмотреть сериал про честного мэра; проверить новостной сайт с .ru; или узнать, не завели ли на тебя дело ещё одно.

Wi-Fi шевелился, как хвост у дохлой ящерицы. Я уже почти лёг. Закрыл шторы. Поставил бокал рядом с кроватью. И вдруг ноутбук зашипел. Медленно, как кот, пришедший с помятой лапой.

Skype. Без имени. Аватар – пиксельный герб РФ, будто отсканированный с прокурорского удостоверения. Всё тело сжалось. Ничего хорошего это не обещало. Я потянулся. Замирая, нажал «Принять».

На экране появился Иванов. Мятая белая рубашка. Щетина – вросшая, как старая вина в мебель. Позади – блеклый свет настольной лампы и шкаф с папками. В руках – гранёный стакан с чаем, будто кадр из «17 мгновений весны». Улыбка – такая, как у стоматолога, когда он в перчатках тянется к твоему нерву.

– Семёныч… Ну ты даёшь.

Голос – как наждачка по стеклу. Тёплый. Глухой. Опасный. Я не ответил. Просто смотрел. Он покачал головой – устало, отечески, как будто я сорвался с велосипеда.