Гизум Герко – Записки Черного Повара: Пир для Дракона (страница 4)
Блюдо-загадка.
Я разлил похлебку по мискам и молча наблюдал.
Форга, гномиха, схватила ложку и принялась есть. Быстро, методично, не обращая внимания на вкус. Для нее это было топливо. Калории. Энергия для работы. Она доела, отодвинула пустую миску и принялась чистить свой арбалет. Практичная до мозга костей.
Понятно.
А вот Корнелий… он замер после первой же ложки. Поднес ее к носу, понюхал. Снова попробовал, но уже чуть-чуть, перекатывая на языке. Его глаза за толстыми линзами задумчиво сузились.
— Интересно… — пробормотал он, скорее себе, чем кому-то. — Горечь корня… похоже на мандрагору, но слабее… она смягчена сладостью, возможно, меда или пастернака. Но острота перца… она здесь не просто так. Она здесь, чтобы скрыть третий, едва заметный вкус… это… грибы? Какие-то лесные, с ореховым привкусом?
Я молча кивнул.
Он не просто съел. Он понял. Разобрал мое блюдо на части, как Форга свою лебедку.
Этот худой, нервный мужик был не просто теоретиком, который читает книжки. Он был мастером. Такого же склада, что и я. Только его котел — это реторта, а его специи — яды и минералы.
Мы с Олафом переглянулись и криво улыбнулись друг другу.
Да. С этими можно и на дракона.
Блюдо дня: «Похлебка Оценки». Сложное, многослойное варево из мяса и овощей, не для насыщения, а для проверки ума и характера.
Глава 4: Первые Тени на Тракте
Выдвинулись.
Дорога на восток. Пыль, скука.
Новички, Форга и Корнелий, держатся особняком. Она все время возится со своим арбалетом. Что-то крутит, мажет смазкой.
А Корнелий идет, уткнувшись в свою книжку, спотыкается о каждый корень.
Странная парочка. Но дело свое, вроде, знают.
Шли два дня. Ничего. Только пыль да редкие деревни, где на нас косились, как на чуму.
А на третий день потянуло дымом.
Мы тогда как раз из низины выходили.
Впереди, за поворотом, что-то чадило. Вонь стояла… не как от костра. Горелое дерево, да. Но еще что-то. Жженая ткань. И мясо. Сладковатый, тошнотворный запах.
Олаф дал знак. Мы за оружие. Двинулись вперед, осторожно.
За поворотом караван. Точнее, то, что от него осталось.
Пять телег, догорают. Лошади лежат в упряжи, перерезаны глотки.
И люди. Купцы, охрана. Их немного, человек десять.
Но дело не в этом.
Они… странные. Не просто убиты. Будто из них всю влагу высосали. Кожа сухая, пергаментная, обтягивает кости. Как будто не вчера их убили, а год они тут на солнце лежали.
На бортах повозок, там, где не сгорело, кто-то вырезал знаки. Кривые спирали, закрученные внутрь.
— Плохие духи! Очень плохие! — зашипел Сглаз, отступая на шаг. Он вытащил какой-то оберег из когтей и перьев. — Не звери это уже!
Корнелий, наоборот, подошел ближе. Нагнулся над одним из тел, но не дотронулся. Присмотрелся, что-то пробормотал.
— Их плоть… она нестабильна, — говорит, и очки так на нос задвигает. — Это некротическая энергия.
И тут из леса донесся вой.
Не просто вой. Голодный, злой. А потом еще один. И еще. Целая стая.
Мы в круг. Спина к спине.
Из-за деревьев волки. Штук двадцать. Крупные, матерые. Но не обычные. Глаза у них светились тусклым, болотным зеленым огнем. А на серой шерсти, на боках, проступали темные узоры. Такие же спирали, как и на повозках.
Не рычат. Шипят будто змеи. И с клыков у них капает не слюна, а жижа какая-то черная.
Твари рванули на нас. Беззвучно. Не лаяли, не выли. Просто неслись, как серые стрелы.
Я дрыном размахнулся. Встретил первого. Удар. Хруст костей. Волк в визг, отлетел. Но тут же на меня второй прыгнул. Я отмахнулся, в воздухе его сбил.
Гроб рядом ревет, как медведь. Своей дубиной превращает волчьи головы в кровавую кашу.
Форга стреляет из своего арбалета. Четко, быстро. Каждый болт находил цель.
Но тварей много. Лезут со всех сторон.
Один из вцепился в ногу Корнелию. Тот взвизгнул, как поросенок, кинул в волка какую-то склянку. Та разбилась — волка облаком едким обдало. Дым вонючий!
Тварь заскулила. По земле катается. Шерсть дымится и сползает клочьями.
Бой короткий получился. И грязный.
Когда последний волк сдох, мы стояли посреди поляны, усеянной трупами.
Трупами, которые уже начали… распадаться. Превращаться в черную, дымящуюся слизь.
Олаф вытер меч о траву.
— Обыскать караван, — скомандовал. — Взять все, что уцелело. И уходим отсюда. Передохнем в другом месте.
Готовка
Привал сделали через пару часов, когда уже были далеко от того проклятого места.
Нашли небольшую поляну у ручья. Все молчали. Драка вымотала, но еще больше вымотало то, что мы увидели. Эти твари, эти знаки… дело пахло не просто драконом. Пахло чем-то похуже.
Продукты… если это можно было так назвать.
Большинство повозок сгорело дотла. Но в одной, что стояла чуть в стороне, кое-что уцелело. Пара мешков с крупой, верх которых обуглился. Несколько шматов копченого сала, тоже подкопченных с одного бока. И горсть каких-то кореньев, черных снаружи, как уголь.
Жрать это просто так — все равно что пепла наесться. Но голод не тетка. А повар на то и повар, чтобы из дерьма сделать что-то съедобное. Это была проверка. Кулинария выживания.
Первым делом я занялся крупой.
Высыпал ее на чистую тряпку, отделил целые, не сгоревшие зерна от углей. Потом — в котелок и к ручью. Промывать. Долго. Терпеливо. Первая вода стала черной, как деготь. Слил. Залил снова. Вода стала серой. Снова слил. И так раз десять, пока вода не стала почти прозрачной. Вся горечь ушла с ней. Крупа, конечно, впитала в себя запах дыма, но это уже не гарь, а легкий аромат копчения. Это можно есть.
Потом коренья. Они были черные и твердые, как камни. Чистить их — значит выбросить все. Я вспомнил, как Мастер учил поступать с подгоревшим хлебом. Огонь может быть не только врагом, но и помощником. Я не стал их чистить. Я разгреб угли в костре и засунул коренья прямо туда. Целиком. Внешняя, обугленная часть превратилась в плотную, защитную корку, как броня из сажи. А внутри, под этой броней, мякоть не горела, а пеклась в собственном соку, становясь мягкой и даже немного сладкой.
Сало я нарезал мелкими кубиками, обрезав самый черный край. Вытопил из него жир на сковородке. В этом жире обжарил промытую крупу, добавил воды, немного соли из своих запасов, и поставил вариться. Получилась густая, сытная каша с привкусом дымка.
Когда коренья были готовы, я достал их из углей, разбил твердую корку. Внутри оказалась нежная, пахнущая печеным, мякоть.
Разложил по мискам.
Горка дымящейся каши. Рядом — ложка печеных кореньев.
И сверху — несколько хрустящих шкварок, что остались от сала.