Гизум Герко – Выпускной (страница 17)

Глава 8

Телеметрия по ночам

Жизнь на практике устоялась к третьей неделе, и устоялась она в ритм, который я знал всем телом еще с Целины: день на железе, вечер на обслуживании, ночь на разборе. Разница с Целиной состояла в том, что здесь этот ритм назывался учебным планом и за него не штрафовали.

День выглядел так. Подъем, развозка, построение смены, полетное задание. Летали мы теперь по полной программе: зона, отработка элементов, первые короткие маршруты. Первый маршрут заслуживает абзаца: сорок минут по трем точкам, платформа-маяк, приводной буй, возврат, и на этом маршруте я впервые работал с картой не как с картинкой, а как с документом, по-штурмански: расчетное время на точку, поправка на ветер, контроль по створам. Старик на маршруте шел ровнее, чем в зоне: длинная прямая, его стихия, машина сорок лет возила курсантов по этим же трем точкам и, подозреваю, могла бы пройти маршрут без экипажа, из уважения к традиции. На второй точке я доложил прохождение на четырнадцать секунд раньше расчета, и Брасс в эфире отозвался своим «принял», а потом, после паузы: «Четырнадцать секунд. Ветер посчитал или угадал?» Посчитал, доложил я. «Тогда почему не ноль?» Вот так у нас шла учеба: за четырнадцать секунд опережения спрашивали строже, чем за минуту опоздания. Логика красных: угадавший опасней ошибившегося, потому что ошибку видно, а везение притворяется умением.

Старик работал честно, я закрывал упражнение за упражнением, и замечания Брасса на разборах съеживались от «двух, парированных в полете» до одного, а в четверг третьей недели прозвучало неслыханное: «Форк. Без замечаний». Смена посмотрела на меня, как смотрят на кадета, которому инструктор подарил именные часы. Я сделал каменное лицо. Внутри у меня играл духовой оркестр в составе примерно роты. Вечером по развозке дошло, что Крас в своей смене услышал то же «без замечаний» на день раньше, и оркестр сократился до полуроты.

Вечер выглядел так: обслуживание по графику, наряды по смене, ужин. А ночь, ночь выглядела как самое интересное, и про нее эта глава.

На практике есть регламентная процедура, о которой я обязан рассказать подробно, потому что она сделала мне половину года. Называется «работа над ошибками». Каждый полет пишется бортовым регистратором: параметры, управление, траектория, переговоры. И записи этих полетов, копии, кадетам выдают на руки, под роспись, с формулировкой «для самостоятельного анализа». Выдают всем. Забирают, как выяснилось, единицы: за третью неделю у окна выдачи я встретил троих, включая себя, и один из троих перепутал окно.

Я забирал все. Каждый вылет, каждую рулежку, полный пакет. Писарь у окна выдачи первое время смотрел на меня с подозрением, потом привык и стал готовить мой пакет заранее, потому что решил, что я готовлюсь в академию второй ступени. Разубеждать я не стал: версия была удобная, уважительная и объясняла мою прожорливость лучше правды. Правда была лучше и хуже одновременно: копии полетов кадета Форка ел по ночам самообучающийся военный ассистент, и ему было вкусно.

Для Мири летная телеметрия оказалась новым классом пищи. Документацию она знала, симуляторы съела еще осенью, но телеметрия живого полета, это другое: это не то, как машина устроена, и не то, как должна летать, а то, как она летала сегодня, со мной, в конкретном воздухе. Первую же ночь над первым пакетом она просидела молча от отбоя до двух, только индикатор моргал, и я уже засыпал на своем ящике, когда индикатор перестал моргать и загорелся ровно:

— Разбор готов. Начнем с главного. Твой крен на третьем развороте.

— Знаю. — Глаз я не открыл. — Перекладываю на полградуса. Мелочь, в допуске, Брасс не отмечает.

— Не мелочь. Закономерность. Во всех восьми полетах пакета крен на третьем развороте перекладывается на полградуса влево. Только влево. Только на третьем развороте, при заходе против часовой. Знаешь, почему?

Я проснулся. Такие вопросы она задает не для проверки: она задает их, когда ответ уже есть и он ей не нравится.

— Почему?

— Потому что третий разворот против часовой, это единственная точка захода, где полоса уходит из левого сектора обзора. Твой крен не ошибка, курсант. Твой крен, это привычка. Ты кренишь туда, где у мусоровоза был мертвый сектор.

Я сидел на ящике в темной нычке и молчал, наверное, минуту.

У мусоровоза, на котором я отработал с одиннадцати до четырнадцати, кабина стояла со смещением влево, и левый нижний сектор закрывала силовая стойка. Слепая зона. Я выучился ее компенсировать телом раньше, чем узнал слово «компенсация»: подныривать головой, а где не помогало, докручивать корпус машины на те самые полградуса, чтобы стойка съезжала с линии взгляда. Три с лишним года за рычагами, тысячи циклов, привычка вросла в позвоночник, и позвоночник, пересев с мусоровоза на учебный шаттл, продолжал докручивать машину под слепую зону, которой больше не было.

Она объяснила мне мои собственные руки. Семь лет эти руки считались моим единственным бесспорным активом, я знал их, как знаю свой ящик, и вот пришла моя напарница с пакетом телеметрии и показала мне в моих руках комнату, в которой я никогда не был. Ощущение это ни с чем не спутать и ничем не заменить: тебя прочитали глубже, чем ты сам умеешь читаться, и прочитали не для того, чтобы поймать, а для того, чтобы починить. В ремонтной мастерской такая диагностика стоила бы месячного жалованья, а мне она досталась даром, ночью, между двумя пакетами телеметрии.

— Что еще? — Голоса у меня хватило только на шепот.

— В пакете из восьми полетов, семь устойчивых паттернов. Три полезных, оставим. Три нейтральных, наблюдаем. Один вредный, вот этот, с креном. Будем чинить.

— Как чинят привычку, которой семь лет?

— Так же, как ты чинишь машины, у которых люфт старше тебя. — Пауза, полторы секунды. — По одному узлу за раз. Принято, следующая.

И пошла следующая, и с той ночи у нас установился ритуал, который держался до конца практики и который я вспоминаю как одно из лучших изобретений нашей с ней общей биографии. Днем я летал. Ночью мы летали заново, вдвоем, по цифрам. Она вела меня по моему же полету секунда за секундой, тыкала в паттерны, гоняла по вариантам, и «принято, следующая» звучало в нычке, как когда-то на первом курсе, только предмет сменился: тогда она гоняла меня по задачам, теперь она гоняла меня по мне самому. Я оказался механизмом со своей документацией, своими люфтами и своей ремонтной ведомостью, и ведомость эту моя напарница вела теперь с той же аккуратностью, с какой я веду ведомости своих машин.

Про остальные паттерны, для полноты ведомости. Полезных нашлось три, и все три оказались целинскими. Первый: двойной контроль после любой перекладки, рука сама возвращается проверить, встал ли орган управления туда, куда послан, привычка с техники, у которой «послал» и «встал» события разные. Второй: упреждение по звуку, я начинаю парировать раньше, чем прибор показывает отклонение, потому что слышу изменение режима на полтакта раньше индикации. Третий: экономия движений на рулении, я не делаю ни одной перекладки, которую можно не делать, наследство машин, у которых каждый лишний ход, это износ за свой счет. Все три Мири велела «не трогать и не осознавать»: осознанная привычка, сказала она, теряет в скорости до двадцати процентов, у нее есть статистика. Нейтральные три я перечислять не буду, они скучные, а вот вредный, кроме крена, обнаружился еще один, и его Мири отложила «на после практики»: я недоверяю автоматике штатных режимов и веду машину руками там, где положено отдать автопилоту. Формулировка у нее вышла такая: «На старом парке это добродетель. На новом будет диагнозом. Починим, когда пересядешь». Слово «когда» я отметил. Не «если». У моей напарницы в планах я летал на новом парке, и спорить с ее планами статистика не рекомендовала.

Крен на третьем развороте мы починили за шесть дней. Она построила программу: три полета с контролем на каждом развороте, потом контроль только против часовой, потом выборочный. На седьмой день паттерн в телеметрии не обнаружился. Мертвый сектор, который я семь лет возил в позвоночнике, остался на Целине, где ему и место. Хотя вру. Не остался. Выяснилось позже, что он мне еще пригодится, но это позже, а пока хроника фиксирует: починили.

Брасс заметил. Разумеется, он заметил: этот человек замечал, когда у кадета менялась заправка койки, не то что крен. На разборе в начале четвертой недели он листнул мою полетную карточку, задержался и спросил, без нажима, в порядке технического интереса:

— Форк. Крен на третьем развороте. Две недели был, теперь нет. Само прошло?

— Никак нет. Разбираю телеметрию по ночам, нашел закономерность, отработал контроль.

Чистая правда, вся до слова, минус один соавтор. Брасс посмотрел на меня секунду, кивнул и сделал в планшете пометку. Содержания я не видел, видел сам факт: пометка. И следующим на разборе шел Чиж, а я сидел и думал, что каждый мой честный ответ в этой Академии устроен, как мой питбой: все, что сказано, правда, и все, что важно, за кадром.

Ритуал ночных разборов, к слову, оброс к четвертой неделе процедурой, которой я горжусь. Мири составила формат: сначала три минуты «сводка» (что летали, что вышло, что нет), потом разбор по паттернам, потом, в конце, обязательный пункт, который она назвала «свободный поиск»: пять минут она рассказывала все странное, что заметила в пакете сверх программы. Странного обычно не было, и пункт заканчивался ее фирменным «аномалий не обнаружено, к сожалению». «К сожалению» она добавляла, я уверен, для меня: знала, что я улыбаюсь в темноте.