Гизум Герко – Выпускной (страница 14)

Вечером первого дня на доске у ангара номер один вывесили списки смен.

Сто двадцать человек разбили на шесть смен, по двадцать, каждая смена при своем инструкторе. Смена на практике, это не просто список: это твой мир на шесть недель. С кем стоишь утренние вахты, с кем разбираешь полеты, чей инструктор ставит тебе допуски и чья подпись пойдет потом в итоговую характеристику. Народ у доски это понимал, и толпа стояла плотная, с чтением вслух и комментариями. Дэйв нашел себя у Ходуса, в четвертой, вместе со своим Т-3, и удалился довольный. Марк попал в третью, к инструктору, о котором его статистика ничего не знала, и ушел добывать данные.

Я подошел, нашел список смены Брасса и прочитал его дважды, сверху вниз и снизу вверх, потому что с первого раза не поверил.

Меня там не было.

Я проверил на всякий случай остальные пять списков, по своей методе, целиком и по строкам, и нашел себя там, где не искал. Я стоял в смене инструктора Ходуса, экскурсовода, четвертая смена, борта первой восьмерки, «пенсионеры». Хорошие исправные машины, спокойная программа, и в другой жизни я бы, может, и порадовался. В этой я смотрел на список и чувствовал, как во мне поднимается старое, целинское, то, с каким торгуются за смену у бригадира. Мой борт стоял в перечне смены Брасса. Смена Брасса работала дальнюю линейку, включая все четыре критических. Меня закрепили за У-11 и поставили в смену, которая к У-11 не подходит. По какой логике, по алфавиту, по разнарядке, по ошибке писаря, неизвестно, но факт стоял на доске черным по белому: машина в одном списке, я в другом.

Вечером же, до отбоя, я доложил день Мири. Практика жила в режиме кампуса, кубрики те же, и нычка оставалась на своем месте, только ходить к ней теперь приходилось реже и короче: подъемы на практике злее. Доклад она приняла молча, задала два вопроса по существу, про латку внахлест и про разномастный крепеж лючка, и попросила на будущее: «Фотографируй. Петли, крепеж, следы инструмента. Ремонтная ведомость рассказывает, что делали. Следы рассказывают, как». Я пообещал. Про список смен она высказалась одной строкой, которую я оценил только назавтра: «Вероятность, что закрепление за У-11 и состав смен подписаны одной рукой, я оцениваю как высокую. Спи, курсант».

Ночью я писал рапорт.

Смейтесь, я разрешаю. Четвертый курс, восемнадцать лет, девять недель до экзаменов, и я сижу после отбоя в умывальнике, единственном месте с легальным светом, и пишу от руки, начерно, рапорт о переводе из смены в смену, и рапорт у меня выходит на полтора листа. Я его сокращал трижды. Первая версия была на два листа и содержала, каюсь, эмоции, замаскированные под технические термины: их я вычеркнул первым проходом, эмоции в рапорте, это как вода в топливе. Вторая версия ужалась до листа и потеряла опору на форму двенадцать дробь семь: вернул, без нее конструкция не держала момент. Третья встала на полутора листах намертво, потому что обоснование перевода держалось на трех опорах, и выкинуть было нечего: закрепление за бортом У-11 приказом по практике, целесообразность совмещения закрепления и сменной работы, заблаговременное изучение материальной части, сто сорок мегабайт, перечень прилагается. Получалось одновременно безупречно и жалко, как всякая бумага, в которой человек по всей форме просит допустить его к тому, что и так его.

В умывальник за это время заглянули двое. Первый, незнакомый парень из соседнего кубрика, посмотрел на человека, пишущего ночью от руки, уважительно решил, что я пишу домой, и ушел на цыпочках. Вторым был Дэйв, который ничего не решил, а просто сел рядом на край раковины и спросил: «Чего пишешь?» Я сказал: рапорт, хочу к своему борту. Дэйв кивнул с полным пониманием, как будто других причин писать ночью в умывальнике у людей не бывает, посидел минуту для компании и ушел спать. Иногда я думаю, что половину моего душевного здоровья в этой Академии обеспечивает то, что Дэйву никогда ничего не надо объяснять дважды. Вторую половину обеспечивает та, кому не надо объяснять и одного раза.

Утром я встал по своему обычному будильнику, за четыре секунды до сигнала, переписал рапорт набело, уехал вниз утренней развозкой, в шесть сорок, и в семь двадцать, прямо с борта, за сорок минут до построения, понес его в штабной модуль практики, чтобы лечь в папку первым.

В штабном модуле, в окне канцелярии, сидел писарь, а за его спиной, у шкафа с ведомостями, стоял Брасс с кружкой и что-то сверял по планшету. Я доложился, положил рапорт в окно и уже разворачивался, когда писарь пробежал бумагу и, не поднимая головы, выдал в окно:

— Смена пять, Форк. Вы в списке смены пять.

— Никак нет. Вечерний список: смена четыре.

— Вечерний аннулирован. — Писарь развернул ко мне планшет с равнодушием человека, через которого проходят все бумаги мира и ни одна не задерживается. — Утренний, действующий. Подписан вчера, двадцать два десять.

Я посмотрел в планшет. Смена пять, инструктор Брасс, двадцать фамилий, и восемнадцатой строкой, между Улановым и Чижом: Форк. Подписано вчера в двадцать два десять. Мой рапорт, надо понимать, был подан через девять часов после того, как надобность в нем отпала.

Я поднял глаза. Брасс не смотрел на меня. Он стоял у шкафа, сверял свой планшет с ведомостью и был занят исключительно этим делом, целиком, всей спиной. И только когда я забирал свой осиротевший рапорт из окна, он сказал, не оборачиваясь, в пространство между шкафом и ведомостью:

— Хорошая бумага. Подшей к делу. Пригодится, когда будешь сам списки писать.

Я вышел из штабного модуля на бетон, на утренний холод, и стоял с ненужным рапортом в руке. Рапорт был хороший. Лучший из моих рапортов, вершина трехлетней бумажной школы, полтора листа безупречной аргументации. И вся его ценность теперь состояла в том, что сказал человек у шкафа: подшей к делу, пригодится, когда будешь сам списки писать. Через сорок минут построение, через неделю полеты, и все, чего я добивался полутора листами обоснований, уже лежало подписанным со вчерашнего вечера.

Кто-то посмотрел на сто двадцать фамилий и переставил одну, мою, к себе в смену, к дальней линейке, к старику У-11. За девять часов до того, как я попросил.

На Целине это называлось «тебя увидел бригадир». Я знал цену этому событию, знал его редкость и знал его вес. И, честно доложу, не знал, что с этим весом делать: меня им еще ни разу в жизни не нагружали. Система за три года выдавала мне наряды, «неуды», значки в колонках и формулировки с двойным дном. Аванс она мне выдала впервые, и аванс, как всякий человек, работавший по тарифу, я тут же начал пересчитывать в обязательства. По какому курсу пересчитывать, вот чего я не знал. Курс выяснится позже, сказал я себе. Курсы всегда выясняются позже, на то они и курсы.

Разберемся. Я убрал рапорт в нагрудный карман, к копии описи, где у меня живут бумаги первой категории хранения, и пошел к ангару. Через сорок минут смена пять строилась на первую вахту, и опаздывать в первый день к человеку, который вписал тебя к себе за девять часов до твоей просьбы, было бы худшим из возможных ответов на неразрешимый вопрос.

Практика началась.

Глава 7

Живая машина

Зачет на первый допуск я сдавал во вторник второй недели, и про этот зачет на причале потом рассказывали, а я, пользуясь служебным положением летописца, зафиксирую, как было, потому что рассказывали с преувеличениями, а было лучше.

Принимали втроем: Брасс, представитель техслужбы, которым оказался Мазур, и методичка. Зачет шел в классе при ангаре, где вместо доски висела разрезная схема двигателя, отполированная взглядами поколений, и пахло так, как пахнет во всех учебных классах при ангарах галактики: мелом и керосином, знанием в его исходной форме. Передо мной сдавали двое: один отбарабанил методичку и ушел с «зачтено», второй поплыл на порядке осмотра и был отправлен «ходить вокруг машины, пока ноги не выучат». Методичка, официальный вопросник по матчасти, лежала перед Брассом, и первые три вопроса мне шли по ней: общие характеристики, порядок предполетного осмотра, действия при отказе связи. Я отвечал по книге, книгу я уважаю. А на четвертом вопросе Брасс отложил методичку и спросил не по ней:

— Вторая магистраль охлаждения. Что у нее с историей?

— Замена по регламенту дважды перенесена. Датчики температуры стоят за узлом переноса, показания при деградации магистрали запаздывают. По паспорту магистраль штатная. По ремонтной ведомости, страница четыре, вентиль перекрытия перенесен на правый борт в двадцать девятом году. В документации для кадетов схема старая, вентиль нарисован слева.

Стало тихо. Мазур посмотрел на меня поверх своих очков, которые он носит на кончике носа, как носят их все старшие техники галактики, будто очки, это прицел, а не оптика.

— А крепеж на лючке той магистрали видел? — Это было мимо всякой методички.

— Видел. Два винта чужого шага. Вкручены с натягом, заусенцы свежие. Кто-то закрывал лючок без комплекта, торопился.

— Подрядчик закрывал. — Это ушло куда-то в пространство, тоном прогноза погоды на плохой день. — В прошлый квартал. За два часа до сдачи объекта.

Брасс поставил в ведомость «зачтено», расписался, и по итогам прозвучало одно: