Гийом Аполлинер – Убиенный поэт (страница 12)
Впрочем, есть страны, где понятие крониамантальской мужественности совершенно исчезло. Так, например, в Мавритании негры называют его женскими именами Цаца, или Дзадза, или Рсусур, ибо они феминизировали Крониаманталя, как византийцы феминизировали святой канун, превратив его в святую Параскеву Пятницу.
В двух лье от Спа, на дороге, обсаженной корявыми деревьями и кустарником, Вьерселен Тигобот, бродячий музыкант, идущий пешком из Льежа, пытался раскурить свою трубку. Его окликнул женский голос:
— Эй, сударь!
Он поднял голову, и раздался безудержный хохот:
— Ха-ха-ха! Хо-хо-хо! Хи-хи-хи! У тебя веки цвета египетской чечевицы! Меня зовут Макарея. Мне нужен дружок.
Вьерселен Тигобот увидел на обочине дороги молодую темноволосую бабенку, сложенную из славненьких округлостей. Как грациозна она была в коротенькой велосипедной юбчонке! Держа одной рукой свой велосипед, другой она подбирала терновые ягоды, а ее огромные золотистые глаза так и пожирали валлонского музыканта.
— А вы премиленькая цыпочка, — сказал Вьерселен Тигобот, поцокав языком. — Только, бог мой, если вы наедитесь терна, вечером у вас точно будут колики!
— Мне нужен дружок, - повторила Макарея, и, расстегнув рубашонку, она продемонстрировала Вьерселену Тигоботу свои грудки, круглые, как попка ангела, с нежными сосками цвета розовых закатных облаков.
— О-о-о! — простонал Вьерселен Тигобот. — Они прекрасны, как жемчуга Амблевы, дайте их мне. А я соберу для вас огромный букет папоротников и ирисов лунного цвета.
Вьерселен Тигобот сделал шаг, чтобы схватить эту восхитительную плоть, которую ему предлагали даром, будто освященный хлеб во время службы, но спохватился.
— Вы такая милашка, как бог свят, вы прекрасны, как ярмарка в Льеже. Вы прекраснее, чем Доннэя, чем Татенна, чем Виктория, в которых я был влюблен, и чем девчонки у Ренье, которых всегда можно купить. Но если вы хотите стать моей возлюбленной, как бог свят, у вас будут вошки!
Они по цвету словно луны, Круглы, как колесо Фортуны.
Коль не боитесь заразиться, Я вмиг готов на вас жениться.
Вьерселен Тигобот приблизился, и с губ его сорвались поцелуи:
— Я вас люблю! Будь что будет! Ах, моя милашка!
Вскоре слышались уже только вздохи и пение птиц, а рыжие зайцы, словно рогатые чертенята, пробегали, будто в семимильных сапогах, мимо Вьерселена Тигобота и Макареи, предающихся любовным утехам в кустах терновника.
А потом велосипед унес Макарею.
И в смертельной тоске Вьерселен Тигобот проклял катящееся орудие скорости, исчезнувшее за горизонтом в тот момент, когда музыкант принялся мочиться, мурлыкая какой-то мотивчик...
Вскоре Макарея заметила, что понесла от Вьерселена Тигобота.
«Досадно, — подумала она сначала, — но медицина шагнула вперед. Когда захочу, избавлюсь. Ах, этот валлонец! Зря он трудился. Не воспитывать же Макарее сына бродяги? Нет, нет и нет, я приговариваю к смерти этот зародыш. Я не хочу сохранять даже в спиртовом растворе этот плод дурного происхождения. А ты, животик, если бы ты только знал, как я люблю тебя с тех пор, как поняла, какой ты хороший! Что? Ты согласен носить бремя, найденное на дороге? Невинный животик, ты не заслуживаешь моей эгоистичной души.
Что я говорю, о живот мой? Ты коварен, ты разлучаешь детей с их отцами. Нет! Я тебя больше не люблю. Нынче ты всего лишь набитый мешок, о мой живот с улыбающимся пупком, с мягкой бородкой, о мой эластичный, гладкий, выпученный, недужный, круглый, шелковистый, облагораживающий живот! Ибо ты облагораживаешь, я и забыла об этом, о мой живот, что прекраснее солнца! Ты облагородишь также и ребенка валлонского бродяги, ты и впрямь стоишь бедра Юпитера. Какой ужас! Еще чуть-чуть, и я бы истребила дитя благородной породы, мое дитя, которое уже живет в моем обожаемом животе!
Она резко распахнула дверь и позвала:
— Мадам Деан! Мадемуазель Баба!
Загрохотали двери и задвижки и прибежали хозяйки Макареи.
— Я беременна! — вскричала Макарея. — Я беременна!
Ее нежная плоть расположилась на кровати, Макарея раздвинула ноги. Талия у нее была узкой, а бедра широкими.
— Бедная малышка, — сказала мадам Деан. Она была кривая на один глаз, усатая, кособокая и хромая. — Бедная малышка, вы и не знаете, что вас ждет. После родов женщины становятся похожими на оболочку майских жуков, которая хрустит под ногами прохожих. После родов женщины превращаются во вместилище всяческих болезней (взгляните на меня!), в яичные скорлупки, полные жребиев, заклятий и прочих чудес. Ай-ай-ай, славно же вы потрудились!
— Глупости! — сказала Макарея.— Иметь детей — это долг всякой женщины, и я знаю, что обычно это очень хорошо влияет на их здоровье, как физическое, так и моральное.
— С какой стороны у вас болит? — спросила мадемуазель Баба.
— Да замолчите вы! — сказала мадам Деан. — Сходите лучше за бутылочкой «Спа» и заодно принесите рюмки.
Мадемуазель Баба принесла настойку. Они выпили.
— Вот так-то оно лучше,— сказала мадам Деан,— после такой встряски мне надо было прийти в себя.
Она налила себе еще рюмочку настойки, выпила, а оставшиеся капли слизнула языком.
— Представьте себе, — сказала она затем, — представьте себе, мадам Макарея... клянусь всем святым, и мадемуазель Баба тому свидетель, что впервые подобное случается с моей жиличкой. Не бывало такого, хотя бывали всякие. Луиза Бернье, которую прозвали Камбала, потому что она была плоская; Марсела Карабинерша (ее наглость была сногсшибательна!); Христиана, та, что умерла в Христиании от солнечного удара, словно таким образом солнце хотело отомстить за Христа; Лили де Меркёр, известное имя (ясно, что не ее), да к тому же такое простецкое для шикарной женщины, пишется «Меркёр», а она всегда говорила, сложив губы куриной гузкой: «Надо произносить „Меркюр"». И знаете, тем и кончилось, ее заполнили Меркурием, как градусник ртутью. По утрам она спрашивала: «Какая сегодня будет погода?» А я ей всегда отвечала: «Вам это должно быть известно лучше, чем мне...» И никогда, ну вот никогдашеньки они у меня не беременели.
— Ну и что? — сказала Макарея. — Я тоже еще никогда. Дайте мне лучше пару советов. Только покороче.
Она поднялась с места.
— О,— вскричала мадам Деан,— до чего у вас зад красивый! Какой свеженький! И какой белоснежный! А полнота! Мадемуазель Баба, мадам Макарея наденет халат. Подайте кофе и принесите заодно черничный пирог.
Макарея надела рубашку и халат с поясом из шотландского шарфа.
Вернулась мадемуазель Баба; на большом подносе она принесла чашки, кофейник, кувшин с молоком, горшочек с медом, тартинки с маслом и черничный пирог.
— Хотите хороший совет? — сказала мадам Деан, вытирая тыльной стороной руки кофе с молоком, который тек по ее подбородку. — Ребенка надо крестить.
— Я это непременно сделаю, — сказала Макарея.
— Мне даже кажется, — сказала мадемуазель Баба, — что лучше было бы окрестить его сразу, как родится.
— И верно, — с трудом проговорила мадам Деан, у которой был полный рот, — мало ли что может случиться. Кормить будете сами, а вот если бы я была из ваших и у меня было бы денег, как у вас, я бы постаралась перед родами съездить в Рим, чтобы получить благословение Папы. Ваше дитя никогда не познает отцовских ласк и наставлений, ему не произносить сладкого слова «папа». Так пусть хоть благословение Папы Римского всю жизнь будет при нем.
И мадам Деан принялась хлюпать, словно выкипающий горшок. Макарея пролила столь обильные слезы, что это было похоже на китовый фонтан. А про мадемуазель Баба можно сказать одно: с синими от черники губами она все рыдала и рыдала, да так, что рвущиеся из ее груди рыдания чуть было не повредили ее девственности.
Сорвав изрядный куш в баккара, да к тому же в свое время разбогатев, благодаря Любви, Макарея, беременность которой никак не обнаруживала себя, приехала в Париж, где прежде всего отправилась к модным портным.
До чего же шикарной она была, ну до чего шикарной!
* * *
Однажды вечером она отправилась во Французский театр, где играли поучительную пьесу. В первом акте молодая женщина, которая в результате хирургической операции стала бесплодной, выхаживала своего толстого, страдающего водянкой и очень ревнивого мужа. Уходя, врач говорил:
— Спасти его может только огромное чудо или необычайная преданность.
Во втором акте молодая женщина говорила молодому врачу:
— Я очень предана мужу. Лучше бы водянка была у меня!
— Предадимся любви, мадам. Если вы способны зачать, ваше желание будет исполнено. И какая сладкая слава ждет меня в этом случае!
— Увы,— бормотала дама.— У меня нет яичников.
— Любовь,— между тем восклицал доктор,— любовь способна совершать чудеса!
В третьем акте супруг, худой, как палка, и дама на восьмом месяце беременности радовались произошедшим с ними переменам. Врач докладывал в Медицинской Академии об итогах своих исследований в области оплодотворения женщин, ставших бесплодными в результате хирургических операций.
В конце третьего акта кто-то закричал: «Пожар!» Испуганные зрители с воплями ринулись вон. На бегу Макарея вцепилась в руку первого попавшегося мужчины. Он был прилично одет и хорош собой, а поскольку Макарея была очаровательна, ему польстило, что она выбрала его в защитники. Затем они продолжили знакомство в кафе, а оттуда отправились поужинать на Монмартр. Но так уж получилось, что Франсуа дез Игрей по оплошности забыл свой кошелек. Макарея охотно оплатила счет. А Франсуа дез Игрей был столь галантен, что не позволил Макарее, разнервничавшейся из-за истории с пожаром, остаться ночевать одной.