Гийом Аполлинер – Критика поэтов. Статьи Гийома Аполлинера об искусстве (страница 8)

Ничего подобного нет в работах мадмуазель Лорансен. У неё есть понимание глубоких различий, которые существуют между мужчиной и женщиной: это различие изначальное, различие идеальное. Личность мадмуазель Лорансен вибрирует весельем. Рафинированность – это в её компетенции, и в этой области она свободно эволюционирует.

Женщины создали очень много мифов и очень много божеств, которые не относятся к эвгемеризму. Диана на охоте, Аллегория, Артемис, увлажнённые счастливыми слезами, являются нежными выражениями этой склонности женского разума к детскому и сказочному.

Господин Ван Донген брутально демонстрирует свои огромные аппетиты. Он доволен собою в (окружающем его) смятении, и, кажется, он выражает свои политические убеждения. Это не горечь Мультатули, это, скорее, горячность Фердинанда Домела Ньювенхуиса.

Господин Ван Донген переносит нас к гигантам, разрешающим социальные проблемы с помощью бесстыдства. Он всегда оставляет у нас тяжёлое впечатление. Он бесчестит свои самые благородные и самые прекрасные краски, тратя их на постыдные стороны городской жизни, как ему на это указывают заграницей.

Пребывание в Париже не идёт на пользу господину Ван Донгену.

У господина Пюи есть непринуждённость, гармоничная беспечность, утомлённость, нисколько не надоедающая. Беспечная красавица и Этюд с обнажённой на солнце содержат весьма сладострастные детали в своих объёмах.

Господин Манген стремится, прежде всего, к корректности. Следует похвалить его за то, что он позволяет своему инстинкту себя вести. И если в нём не находят вызывающей удивление оригинальности, в нём обнаруживают, по крайней мере, очень просвещённый талант, желающий нравиться и нравящийся.

Господин Синьяк стал мастером слишком особого искусства, что меня в нём очаровывает. Он сознательно ограничил свои выразительные средства. И, к сожалению, не слишком одарённый чувствительностью, казалось бы, необходимой в данном случае, он достиг, с помощью силы воли и работы, того, чтобы заменить её наблюдением. Это мастер.

Не думаю, чтобы господин Дюфи уже был удовлетворён своими рисунками. Его забота о том, чтобы достичь цели на этом пути, заметна, и можно только поздравить его с этим. Неуверенность господина Дюфи делает ему честь. Мы его скоро обнаружим совершенно трансформировавшимся.

Господин Жирьё имеет не понятно какие намерения. Я спрашиваю себя, не являются ли его картины следствием полученного им плохого совета.

Честное искусство господина Камуана довольно-таки хорошо представлено в Салоне независимых. Но этот художник, кажется, отказался от всякого усилия, от всяких поисков, и я делаю это замечание с чувством сожаления.

Выставка господина Руссо одновременно трогательная и забавная. Этот самоучка имеет врождённый талант художника, который невозможно отрицать, и Гоген восхищался, по-видимому, чернокожими, которых писал Руссо. Но, с другой стороны, Таможеннику слишком недостаёт общей культуры. Нельзя поддаваться его непосредственности. Слишком сильно ощущается, что в ней много случайного и даже смешного.

Анри Руссо не знает ни чего он хочет, ни куда он идёт. Как Альфред Пуссен, незначительный эмигрировавший поэт, Руссо мог бы взмолиться:

Сеньор! просветите мою мысль, И дайте цель моим шагам. У каждого есть свой намеченный путь, У меня его нет.

И раздражает спокойствие Руссо. У него нет никакого любопытства, он доволен собой, но без гордости. Руссо не следовало становиться художником.

Господин Руо седеет, седеет… Это преждевременная старость? Казалось, что господин Руо прежде всего католик. Здесь присутствуют совершенно все декоративные мотивы завсегдатая конгрегации в защиту вероучения. Светлая или мрачная, живопись господина Руо всегда, по-видимому, предназначена для украшения рабочего кабинета господина аббата Турментена.

Господин Рене Прат по-дилетантски пробует на вкус внешний облик вещей. Он не переводит, используя живописные средства, формы и краски, но, некоторым образом, переносит их на холст. Его сознание не позволяет ему удаляться от самой непосредственной реальности. И никто не может хотеть этого от него, поскольку его дарование живописца идеализирует, помимо его воли, только формы, в гораздо меньшей степени цвета.

Господин Дирикс с неизменным юношеским пылом и неоспоримым мастерством остаётся тем, кого очень справедливо называют: «Художник ветра».

Его искренность исключает всякую претенциозность, и его сила позволяет ему обуздывать ураганы.

Господин Тристан Клингзор оживляет свою живопись сентиментальной нежностью, привносящей столько очарования в его немного искусственную и старомодную поэзию. Но, что касается меня, мне гораздо больше нравится в нём поэт, а не художник.

Господин Патерн Берришон показывает дарования очень конкретные. Чувствуется в его картинах нечто вроде скрытой внутри доброты, которая делает их очень симпатичными.

У господина Жана Девиля есть ожесточённость и убеждённость. Его попытки иногда счастливые, и даже его несостоятельность никогда не вызывает презрения.

Уважение, которое оказывают господину Франсису Журдену, оправдывает себя благодаря проявляемым им качествам. Его планка совсем не так высока, как можно было бы ожидать от художника его возраста и его таланта, но невозможно оставаться безразличными перед его картинами Порты, Залив Сен-Тропе, Поля, Вечер.

Основательность является характеристикой таланта господина Дюфенруа, у которого есть множество последователей. Всё-таки этот художник удовлетворяет нас больше, чем он нас возмущает. Одним словом, негативный талант. Мы охотно пожелали бы господину Дюфенруа несколько раз ошибиться.

Господин Шарль Герен имеет блистательные качества живописца и задатки литератора. Из этого следуют изъяны, не лишённые приятности.

Господин Лапрад является в полной мере человеком своего времени; также и его искусство является преходящим, как всё, что не опирается ни на глубокое знание прошлого, ни на божественное предвидение будущего.

В целом, Салон независимых 1908 года столь же интересный, как и Салоны прошлых лет. Он содержит меньше новаторских работ, но тенденции лучше обозначены, утверждаются различия между художниками, направления лучше показывают цели, которые ставят перед собой молодые мыслители изобразительного искусства.

Этот Салон уже в прошлом. И, если действительно, как я думаю, несколько художников показали больше, чем только стремление к прекрасному, то тогда, наверное, небесполезно будет вспомнить здесь эту фразу Малларме, прекрасной благодаря содержащейся в ней надежде: «… Я не вижу исчезновения чего-либо, что было прекрасным в прошлом».

Три добродетели изобразительного искусства

Добродетели изобразительного искусства: чистота, единство и истинность попирают своими ногами покорённую природу.

Тщетно волнуются сезоны, толпы единодушно стремятся к одинаковой смерти, наука разделяет на части то, что существует в реальном мире, и снова эти части соединяет, миры навсегда удаляются от нашего восприятия, наши изменчивые образы повторяются и воскрешают свою бессознательность, и цвета, запахи, шумы изумляют нас, а затем исчезают из природы.

Это чудовище, называемое прекрасным, не вечно.

Мы знаем, что у нашего дыхания не было начала, и оно никогда не прекратится, но мы постигаем, прежде всего, творение и конец мира.

Между тем, слишком много художников и, в особенности, живописцев всё ещё обожают растения, камни, тень или людей.

Мы быстро привыкаем к порабощённости тайной. И это рабство заканчивается созданием приятного досуга.

Мы оставляем рабочим покорять вселенную и у садовников меньше уважения к природе, чем у художников.

Время становиться хозяевами. Добрая воля ничуть не гарантирует победы.

По эту сторону вселенной пляшут подверженные смерти формы любви, и название природы подытоживает их проклятый порядок.

Пламя есть символ живописи и три добродетели изобразительного искусства пылают, испуская свет.

Чистота имеет огонь, нисколько не страдающий на чужбине, и жестоко трансформирует в самоё себя то, чего она касается.

У неё есть это восхитительное единство, состоящее в том, что если мы отделим от неё каждый язык пламени, они все будут похожи на единый огонь.

У неё есть, наконец, возвышенная истинность своего света, которую никто не сможет отрицать.

Доблестные художники этой западной эпохи считают свою чистоту противостоящей силам природы.

Она есть забытье после этюда. И чтобы умер обладающий чистотой художник нужно, чтобы не было всех этих прошедших веков.

Живопись на западе очищается в присутствии этой идеальной логики, переданной художники прошлого художникам будущего, как если бы они дали им жизнь.

И это всё.

Невозможно повсюду носить за собой тело своего умершего отца. Его оставляют в компании с другими умершими. И о нем вспоминают, о нём сожалеют, о нём говорят с восхищением. И, если становишься отцом, не нужно надеяться на то, что кто-нибудь из детей захочет стать твоим двойником во имя жизни твоего трупа.

Но наши ноги тщетно пытаются оторваться от почвы, хранящей в себе мёртвых.

Уважать чистоту значит крестить инстинкт, гуманизировать искусство и обожествить личность.

Корень, ствол и цветок лилии являют собой прогрессирование чистоты вплоть до символического цветения.