Гийом Аполлинер – Критика поэтов. Статьи Гийома Аполлинера об искусстве (страница 5)

Но я торговец, чего Вы хотите, я торговец, Богатство накапливается на ходу. Припев для прислуги. Поставьте на место эти очаровательные картины Все эти очаровательные картины, Всё это очарование, воплощённое в картинах, Сложите их в стопки, сложите их в стопки, В ка, в ка, в кабинете.

Девальер

В течение сорока лет он с молодыми и, благодаря тому, что он имеет добрую волю, что весьма похвально, он меняет свою манеру письма в соответствии с духом времени. Ему удалось, без каких бы то ни было особых интриг, стать вице-президентом Осеннего салона.

Внук Легуве последовал словам совета, изложенного в виде двенадцатисложного стиха, своего деда:

Падай к ногам того пола, которому ты обязан своей матерью.

Леон Блуа сказал, когда говорил на улице Сент-Марк, 4, где жил Легуве, и где живёт господин Девальер:

– В этом доме остались микробы. Они падают на нашего друга Девальера.

В этом году симпатичный вице-президент затеял хитроумное дело. Он вздумал заставить написать хвалебное слово Осеннему салону в Гранд ревю господина Кормона из Института.

– Вы понимаете, – объяснял он одному из наших коллег, – критика Кормона будет корректной. Ему можно будет ответить, используя те же понятия.

«Время привести людей из Института к пониманию действительного движения в искусстве.

«Члены Института являются наиболее авторитетными представителями крупной буржуазии, а буржуазия должна идти во главе интеллектуального движения. Она должна управлять им под угрозой того, что сама придёт в упадок».

Господин Кормон уклонился от этой работы, написав письмо, в котором он проявил большую гибкость, основные идеи которого, в общем, таковы:

«Я не люблю плебс. Я со Христом против Варравы, а народ всегда будет за Варраву и против Христа».

У Девальера есть брат, который известен настолько, чтобы написать: Шампиньоль вопреки своей воле. Этот весёлый писатель является также художником и выставляется в Осеннем салоне под разными псевдонимами. Он мог бы довольствоваться тем, чтобы быть писателем водевилей, которым аплодируют. Но нет, у него есть это его пристрастие, живопись и его скрипка Энгра, и лавры его брата не дают ему спокойно спать по ночам.

Несколько времени тому назад он написал письмо, смысл которого, ни много ни мало, сводился к следующему:

«Месье, Вы всего лишь член Института, а я – гениальный человек».

Господин Девальер был очень польщён, потому что он мечтал об Институте, и как человек приличный и любезный, он будет членом Института.

Чтобы добраться до персональной выставки Сезанна, нужно миновать картины господина Абеля-Трюше.

Этой фразой всё сказано о характере работ этого художника.

В былые времена его имя было первым в каталоге картин, и чтобы добиться такого результата, господин Трюше придумал изощрённую уловку: дефис.

В этом году, эта хитрость не сработала, потому что художник по имени Аарон прислал свои работы, и они были приняты жюри.

В каталоге господин Абель-Трюше всего лишь второй.

Абель-Трюше обладает замечательными способностями торговца. Если он организует выставку, он там каждый день, чтобы наблюдать, куда подует ветер, и он хлопочет о том, чтобы выставлять маленькие полотна по умеренным ценам, от 50 до 60 франков, предназначенные для любителей живописи без денег.

В Осеннем салоне Вы увидите его перед своими картинами, распространяющего проспекты и свои визитные карточки.

Самое большое его достоинство, он этого не скрывает, заключается в его искренности.

– Франц Журден, – говорит он, – обращается со мной как с тухлой рыбой, потому что я не люблю Сезанна. Я его не люблю, это понятно, но он его не любит ещё больше, чем я. Я, по крайней мере, откровенен. Он говорит, что любит его, а я этого не говорю.

Фовист из фовистов. Его работы не осмелились не принять. Жюри высказалось по поводу этих картин. Они были приняты. Голоса были получены. Меж тем, господин Франц Журден вспоминал о миссии, доверенной ему господином Жансеном, антрепренёром Осеннего салона и знакомым торговцем декоративными тканями.

Господин Янсен не любит ни Сезанна, ни Матисса, ни всю ту живопись, которая превосходит своей новизной живопись господина Абеля-Трюше.

Именно для защиты своего хорошего вкуса торговца декоративными тканями, господин Жансен направил в жюри господина Франца Журдена, который неплохо выполнил доверенную ему миссию.

Стало быть, картины господина Анри Матисса были приняты. Господин Франц Журден встал и вернул Причёсывающуюся женщину, самое большое из полотен, присланных Матиссом.

– Господа, – сказал Франц Журден, – я требую, чтобы в интересах Осеннего салона и в интересах самого Матисса это полотно не принимали.

Девальер стал протестовать как светский человек:

– Мы по-дружески смотрим на полотно нашего друга Матисса. Действительно, оно содержит то, что глаза, неискушённые в живописи, могут счесть возмутительным. Тем не менее, голоса собраны, и было бы правильно соблюдать регламент.

Руо, со своей стороны, протестует менее доброжелательно. Он также ссылается на знаменитый регламент. Он впадает в ярость и жестикулирует перед президентом, который железной хваткой держит его за шею и трясёт как фруктовое дерево.

– Мне наплевать на регламент, – закричал Франц Журден, – в то время как Руо становится фиолетового цвета в своём исступлении, – Мне на него наплевать, Вы меня понимаете. Мне прекрасно известно, что фовисты меня сожрут, но мне на это наплевать…

И он так и не уступил. Когда несчастный Руо, опустившийся в бессилии на стул, переводил дух, провели повторное голосование и отказались принять Причёсывающуюся женщину Матисса.

Некоторые из его друзей называют его: Солейян Осеннего салона. Но это прозвище едва ли заслужено. Говорят, ему идёт то, что его язык недостаточно чистый. К примеру, он не может спать в своём жилище на улице Рошешуарт из-за шума, производимого водопроводчиками, и Пьет произносит двадцать проклятий вперемежку с сорока ругательствами.

Как, по-вашему, в этих обстоятельствах, не сойти за сатира?

Директор школы в Гавре. У него есть друг, в приступах ярости с удовольствием рвущий его картины и в совершенстве владеющий японским.

Картины Фриеза были бы отвергнуты, если бы господин Девальер не встал со своего места и не сказал бы:

– Я требую снисхождения к картинам нашего друга Фриеза, он восхитителен не только как художник, но и как человек. У него есть друг, в приступах ярости с удовольствием рвущий его картины и в совершенстве владеющий японским.

Вот так его картины были приняты.

Он выставляет шесть картин, среди которых портрет Мадмуазель Стайн, этой американки, которая, вместе со своими братьями и частью своих родственников, является самым неожиданным меценатом нашего времени.

Их обнажённые ноги обуты в дельфические сандалии, Они поднимают к небу свои учёные лбы.

Их сандалии иногда вводят в заблуждение трактирщиков и владельцев кафе.

Когда эти миллионеры хотят выпить прохладительный напиток на террасе одного из бульварных кафе, официанты отказываются их обслуживать, вежливо давая им понять, что они подают только слишком дорогие напитки людям в сандалиях.

Дожидаясь, они подтрунивают над этим и продолжают спокойно накапливать свой эстетический опыт.

Господин Валлоттон, и мы сожалеем об этом, не представил на выставку портрет одной швейцарки, протестантской знатной дамы, которая, когда позировала, хотела совсем снять свою вставную челюсть:

– Нечестно писать мои зубы. В действительности, у меня их нет. Те, что у меня во рту, фальшивые, а я думаю, что художник не должен изображать ненастоящее.

– Вот ты где, большой Плейель! – сказал ему Трюше.

Это иностранный делегат Осеннего салона.

Кстати, мы не смогли получить никакой информации ни о самих его полномочиях, ни о том, как он их исполняет.

Говоря о Гропеано, Трюше неиссякаем.

– Румыны, – говорит он, – рождаются с мешочком с деньгами или со скрипкой, но у них всегда есть конец того и начало другого.

В этом году господин Гропеано выставляет Портрет С. М. Кармен Сильвы, держащей в руках машину для письма для молодых слепых, сделанную в королевском дворце в Бухаресте.

Картина наводит страх, она в голубых тонах, у королевы белые волосы, и говорят, что она сама слепая.

Множество метаграмм иллюстрировали и оживляли наш предыдущий фельетон. Хвала Вышнему! типографии сделали значительный прогресс в тонком искусстве опечаток. Эрдом уже довёл это искусство до довольно-таки высокого уровня. Он хотел бы, чтобы опечатки были непристойными и богохульными. По нашему мнению, достаточно того, чтобы они были живописными. Потому что мы не попрощались с Осенним салоном.