Гильермо Торо – Штамм. Начало (страница 2)

Десятью годами позже семье Сетракянов пришлось покинуть и их собственную столярную мастерскую, и саму деревню. Причем изгнал их не Сарду. Их изгнали немцы. В дом Сетракянов определили на постой офицера, и этот человек, смягчившийся бесхитростным гостеприимством хозяев, которые разделили с ним хлеб за тем самым шатучим столом, однажды вечером предупредил, что им лучше не являться утром на сбор, объявленный на железнодорожной станции, а под покровом ночи покинуть дом и деревню.

И они ушли, вся разросшаяся семья Сетракянов — было их уже восемь человек, — ушли в ночь, в поля и леса, взяв с собой все, что смогли унести. Вот только бубе их задерживала, потому что не могла быстро передвигаться. Хуже того — она знала, что задерживает, знала, что ее медлительность ставит под удар всю семью, кляла себя и свои старые больные ноги. В конце концов все остальные члены семьи ушли вперед. Все, кроме Авраама — теперь уже сильного, многообещающего юноши, резчика по дереву, весьма искусного даже в столь молодом возрасте, ревностного читателя Талмуда, проявляющего особый интерес к Книге Зогар[4] и тайнам еврейского мистицизма, — Авраам остался с бабушкой. Когда до них дошла весть, что остальных членов семьи арестовали в ближайшем городке и запихнули в поезд, отправлявшийся в Польшу, бубе, терзаемая чувством вины, принялась настаивать, что ради спасения Авраама она тоже должна сдаться немцам.

— А ты беги, Авраам. Беги от нацистов. Беги, как от Сарду. Спасайся!

Но Авраам не побежал. Он не хотел расставаться с бабушкой.

А утром Авраам нашел свою бубе на полу возле кровати в доме, где сжалившийся над беглецами хозяин позволил им передохнуть в пути. Бабушка свалилась с постели ночью. Кожа на ее губах была угольно-черной и отслаивалась, и глотка тоже почернела настолько, что это было видно снаружи по темному горлу, — бубе умерла, приняв крысиный яд. С разрешения хозяина и его семьи Авраам Сетракян похоронил бабушку под цветущей белой березкой. Для надгробья он вырезал чудный деревянный крест, на котором изобразил много цветов и птиц и все те вещи, что радовали бубе при жизни. Он плакал, и плакал, и плакал, скорбя о бабушке, а потом — побежал.

Он во весь дух бежал от нацистов и все время слышал за спиной: тук-тук-тук.

Это зло гналось за ним по пятам…

НАЧАЛО

ФРАГМЕНТ ЗАПИСИ, ПЕРЕДАННОЙ В НКБП.[5] Рейс Берлин (аэропорт Тегель) — Нью-Йорк (аэропорт Кеннеди)

20:49:31 (микрофон СОП[6] включен).

КАПИТАН ПИТЕР ДЖ. МОЛДЕС: «Итак, друзья мои, это опять капитан Молдес, я говорю с вами из кабины экипажа. Мы совершим посадку через несколько минут, точно по расписанию. Я просто решил воспользоваться моментом и поделиться с вами, насколько мы рады, что вы сделали выбор в пользу нашей авиакомпании „Реджис эйрлайнс“. От имени второго пилота Нэша, от имени всего экипажа и от моего собственного имени, разумеется, тоже я выражаю надежду, что вы к нам еще вернетесь и в скором будущем мы опять полетим вместе…»

20:49:44 (микрофон СОП отключен).

КАПИТАН ПИТЕР ДЖ. МОЛДЕС: «…и, таким образом, мы не лишимся работы». (Смех в кабине экипажа.)

20:50:01 Диспетчерский пункт управления воздушным движением (Нью-Йорк, аэропорт Кеннеди): «Транспорт Реджис семь-пять-три, заход слева, курс один-ноль-ноль. Разрешаю посадку на 13R».

КАПИТАН ПИТЕР ДЖ. МОЛДЕС: «Транспорт Реджис семь-пять-три, захожу слева, один-ноль-ноль, посадка на полосу 13R, вас понял».

20:50:15 (микрофон СОП включен).

КАПИТАН ПИТЕР ДЖ. МОЛДЕС: «Бортпроводникам приготовиться к посадке».

20:50:18 (микрофон СОП отключен).

Второй пилот Рональд У. Нэш IV: «Шасси выпущены».

КАПИТАН ПИТЕР ДЖ. МОЛДЕС: «Всегда так приятно возвращаться домой…»

20:50:41 (Звук удара. Статические помехи. Шум высокого тона.)

КОНЕЦ ЗАПИСИ

ПОСАДКА

Командно-диспетчерский пункт аэропорта Кеннеди

Тарелка, так они ее называли. Светящийся зеленый монохромный экран (новых цветных дисплеев в аэропорту Кеннеди ждали уже больше двух лет), похожий на тарелку горохового супа с вкраплениями кодовых буквенных обозначений, привязанных к мерцающим точкам. И за каждой точкой были сотни человеческих жизней. Или, если говорить старым морским языком, который по сей день в ходу у воздушных перевозчиков, — душ.

Сотни душ.

Возможно, именно по этой причине все прочие диспетчеры называли Джимми Мендеса Джимми Епископом. Мендес был единственным диспетчером, который проводил все восемь часов смены на ногах, предпочитая не сидеть, а расхаживать взад-вперед, крутя в пальцах свой неизменный карандаш второй номер. Ведя переговоры с коммерческими лайнерами, следующими в Нью-Йорк, из кипучей кабины диспетчерской вышки, вознесенной на стометровую высоту над Международным аэропортом Джона Ф. Кеннеди, Мендес напоминал пастыря, беседующего со своей паствой. Важным инструментом для него был розовый ластик карандаша — этот ластик превращался в воздушные суда, которыми он управлял, и с его помощью Джимми Епископ создавал себе более наглядное представление о том, как располагаются в воздухе самолеты относительно друг друга, чем то, которое сообщало двухмерное изображение радарного экрана.

Экрана, где сотни душ каждую секунду давали о себе знать короткими звуковыми сигналами.

— Юнайтед шесть-четыре-два, возьмите вправо, курс один-ноль-ноль, поднимайтесь до тысячи пятисот метров.

Души… Нет, нельзя так размышлять, когда ты находишься у тарелки. Нельзя философствовать о душах, когда от твоего управления самолетами зависят их судьбы — судьбы множества людей, набитых в крылатые снаряды, что несутся на высоте нескольких километров над землей. И ведь охватить всю картину просто немыслимо: вот все самолеты на твоей тарелке, а вот все остальные диспетчеры, которые сидят вокруг и переговариваются с бортами, бубня кодовые обозначения в свои головные телефоны, а вот все самолеты на их тарелках, и ведь есть еще диспетчерская вышка соседнего аэропорта Ла-Гуардия… и все вышки всех аэропортов во всех других городах Америки… и диспетчерские вышки по всему миру…

За плечом Епископа появился Калвин Басс, зональный руководитель воздушным движением и непосредственный начальник Мендеса. Басс вернулся с перерыва раньше, чем следовало; собственно, он еще дожевывал последний кусок.

— Что у тебя с Реджис семь-пять-три? — осведомился Басс.

— Семь-пять-три сел. — Джимми Епископ быстро и остро глянул на тарелку, чтобы убедиться в собственной правоте. — Направляется к шлюзу. — Он сверился с расписанием, чтобы уточнить, к какому шлюзу определили 753-й. — А что?

— Судя по данным наземного радара, на «Фокстроте» застрял какой-то самолет.

— На рулежной дорожке «Фокстрот»? — Джимми вновь глянул на тарелку, убедился, что все его светлячки в порядке, и включил канал связи с 753-м. — Реджис семь-пять-три, это вышка, прием.

Тишина. Он попробовал еще раз:

— Реджис семь-пять-три, это вышка, как слышите? Прием.

За спиной Басса материализовался его помощник, ведающий движением в зоне аэропорта.

— Проблемы со связью? — предположил он.

Калвин Басс покачал головой.

— Скорее, крупная механическая неисправность, — сказал Калвин Басс. — Мне сказали, что самолет стоит темный.

— Темный? — переспросил Джимми Епископ, радуясь тому чудесному обстоятельству, что механика по-крупному поднасрала им все же спустя несколько минут после посадки, а не до. И он мысленно пообещал себе сделать остановку по пути домой и поставить в завтрашних «Цифрах»[7] на 753.

Калвин подключил свой наушник к головному телефону Джимми.

— Реджис семь-пять-три, это вышка, пожалуйста, ответьте. Реджис семь-пять-три, это вышка, прием.

Подождал, вслушиваясь.

Ничего.

Джимми Епископ окинул взглядом светлячков на тарелке. Никаких потенциально опасных сближений, все его самолеты в порядке.

— Лучше дайте команду, чтобы все садились в обход «Фокстрота».

Калвин отключил свой наушник и отступил на шаг. В глазах его появилось рассеянное выражение — он смотрел не на пульт Джимми, а в окно кабины, примерно в том направлении, где располагалась обеспокоившая их рулежная дорожка. На лице Басса читались недоумение и тревога.

— Нам нужно очистить «Фокстрот». — Он повернулся к помощнику. — Отправь кого-нибудь, чтоб посмотрел там все глазами.

Джимми Епископ схватился за живот, сожалея, что не может залезть внутрь и каким-нибудь массажем снять боль, ворочавшуюся в желудке. В сущности, его профессия была сродни акушерству. Он помогал пилотам благополучно извлекать самолеты, полные душ, из чрева воздушного пространства и опускать их на землю. Теперь же Джимми ощущал колики страха, похожие на те, что овладевают врачом, впервые принявшим мертворожденного ребенка.

Летное поле у Третьего терминала

Лоренса Руис выехала из здания терминала, сидя за рулем багажного трапа — по сути, это был просто гидравлический подъемник на колесах. Когда 753-го не оказалось за углом, как следовало ожидать, Ло проехала чуть дальше, чтобы посмотреть, в чем там дело, поскольку у нее приближался перерыв. На Ло были шумозащитные наушники, светоотражающий жилет, куртка с капюшоном, украшенная логотипом «Нью-Йорк Метс»,[8] и большие предохранительные очки — от песчинок, носящихся над летным полем, можно было остервенеть. Рядом с ней на сиденье лежали оранжевые жезлы для управления движением.