Гильермо Торо – Охотники на троллей (страница 8)
Хотя мы с Табом знали другую дорогу.
– Не знаю, Таб. Что-то в последние дни нам не везет.
Но он уже шел обратно к музею, усиленно двигая бровями и ослепляя меня металлическими зубами. Даже в нынешнем настроении я не мог не засмеяться. Таб знал, что я последую за ним, и со всей скоростью помчался к главному входу. Я подтянул рюкзак и припустил за ним. Наши кроссовки застучали по обрамленному живой изгородью тротуару и вверх по мраморной лестнице, мы протопали под зеленоватой совой, глазевшей с резного карниза над входом.
В рабочие дни в музее было пусто, и мы прошмыгнули по безлюдному коридору, пока не наткнулись на Кэрол, нашу любимую кассиршу. Она была старше нас, вероятно студентка колледжа, и всегда держала в руке маркер без колпачка. Она взглянула на нас поверх очков.
– Неудачный день выбрали, ребята.
– Добрый вечер, дорогуша, – сказал Таб.
– Лемпке сидит в засаде. Он просто вне себя из-за задержки с доставкой какого-то груза. Лучше бы вам вернуться.
– Нет времени, дорогая, нет времени.
– Рискуешь своей задницей, – сказала Кэрол.
Проходя мимо окошка кассирши, Таб поднял руку и, не глядя на Кэрол, помахал ей.
– Спасибо, – произнес я, последовав за ним. – Ты права, милашка.
Мы промчались через турникеты, резко свернув направо, на боковую лестницу. Миновали несколько картин в рамах, которые видели столько раз, что уже не замечали: какой-то король в голубом камзоле и шляпе с пером в окружении охотничьих собак; два ряда солдат, наступающих друг на друга со сверкающими винтовками; одна из тех вездесущих корзин с фруктами, в которые были так влюблены художники прошлого. На верхней площадке лестницы висела гигантская бизонья голова. Таб никогда не упускал случая подпрыгнуть и дотронуться до жесткой щетины на подбородке. Я даже и не попытался, настолько щетина напоминала шерсть того существа, что вылезло из канализационного люка.
Наш путь никогда не менялся. Сначала мы пересекали атриум Сола К. Сильвермана – залитый солнечным светом купол, пустой, чтобы можно было поставить стулья для сбора средств и других событий. Пол натирали, и мы воспользовались возможностью, увеличившей каждый шаг до двух метров. Мы проскользили к другой стороне атриума и поспешили миновать предмет, при первом взгляде на который когда-то застыли в ужасе: стеклянный шкаф, заполненный древними трезубцами, жуткими масками из раскопок в древней Месопотамии и реконстурированным скелетом аллозавра.
Мы хихикали: это опасное путешествие всегда заставляло поволноваться. Прямо перед нами была дверь с надписью «Только для персонала», но мы знали, что она не подключена к сигнализации. Таб толкнул ее, и мы очутились на все той же старой уродливой лестнице, на тех же старых бетонных ступенях. Только в этот раз на полпролета ниже стоял профессор Лемпке с блокнотом в руках, потрясенно уставившийся на нас.
Ребята могли целый день болтать о непосильных заданиях миссис Пинктон или властности тренера Лоуренса. Но только потому, что не знали профессора Лемпке. Наверное, самого высокомерного человека во всей Южной Калифорнии; он уверовал в то, что по праву является единственным достойным претендентом на пост секретаря Смитсоновского института[1] и просто придает лоск своему резюме перед тем, как его позовут.
Он правил историческим обществом Сан-Бернардино диктаторской рукой, и хотя, возможно, именно поэтому музей так ценили, именно по этой причине его и избегали ребята. Этот человек считал, что все обязаны стоять перед произведением искусства как перед богом – молча и с покаянием. Если маленький ребенок взвизгивал от восторга, его просили удалиться. Если старик слишком много кашлял, его просили о том же.
Лемпке был нашим проклятьем, а мы – его.
Он протер очки в роговой оправе.
– В последний раз предупреждаю, ребята, это вам не детский манеж! И не дорога к игровой площадке! – он сунул очки в карман твидового пиджака и решительно двинулся вниз по лестнице. Каждый шаг приоткрывал носки в клетку, так безупречно подобранные, что мелькание узоров на лодыжках вызывало головокружение.
Таб принял позу кающегося грешника. Я последовал примеру, понурив голову.
– Это прославленное учреждение, – продолжил Лемпке, – полное произведений, ценность которых вы просто не в состоянии осознать. Если своей возней вы собьете какой-нибудь бюст с пьедестала или картину из рамы, ваши родители окажутся в таких долгах, что сдадут вас в колонию для малолетних и…
«Колония для малолетних» – служила сигналом. Таб мигом распрощался с извиняющейся позой и стал протискиваться вниз по лестнице. Я двигался по пятам, ударяясь о его плечи, разом ощущая и тревогу, и эйфорию. Лемпке знал, что ни за что нас не догонит в тесном пиджаке и носках в клетку, но перегнулся через перила и замахнулся блокнотом, словно копьем.
– По моим подсчетам, вы должны больше девяти сотен долларов за входные билеты! Не думайте, что я их не получу! Вот только выберу свободную минутку и позвоню вашим мамам и папам, помяните мое слово!
Он и понятия не имел, что Таб живет с бабушкой, а я только с отцом. Обычно эта мысль огорчала, но сейчас была насмешкой над Лемпке. Мы выскочили из служебного входа к подъездным воротам, хохоча как безумные, и не останавливались, пока не добежали до дороги. Мы держались рядом до ближайшего перекрестка, отрывочными фразами оживляя в памяти мгновения удачного побега.
Восстановив дыхание, мы посмотрели друг на друга с ухмылкой. Все обиды долгого дня уже не выглядели столь существенными. Они скорее походили на татуировки, что носят все воины племени. Настроение у меня было великолепное. Потом я заметил небо. Темное, почти как ночью. Наверное, мы провели на парковке гораздо больше времени, чем мне казалось.
Таб обхватил меня за шею и сочувственно вздохнул.
– Я знаю, что твой отец всегда в напряжении, – сказал он. – Но неужели он и впрямь так беспокоится?
Завыла сирена. Мы посмотрели на перпендикулярную улицу, нас накрыл водоворот красно-синих огней.
В городе говорили, что сержант Бен Галагер родился сразу с пышными усами, и многие готовы были поставить на то, что найдутся и фотодоказательства. Но усы были только третьей характерной чертой внешности Галагера. Его волосы тоже впечатляли – своей нелепостью: черный парик, постриженный под горшок, вечно выглядел надетым набекрень.
Но никто не смел насмехаться над сержантом Галагером. Парик скрывал самую характерную его черту: кошмарный искривленный шрам на правом виске.
Десять лет назад сержант первым прибыл на место семейной ссоры в южном квартале города, где муж с женой бросались друг в друга тарелками в саду. Но когда приехал Галагер, дело усложнилось, отец семейства схватил ружье и начал размахивать им перед спрятавшимися за диваном тройняшками. Галагер без колебаний бросился перед девочками и получил пулю в череп почти в упор.
То, что он выжил, стало для докторов тем чудом, когда они просто пожимают плечами. Хирурги сочли слишком рискованным вынимать девятимиллиметровую пулю, застрявшую на полпути между черепом и мозгом, и полгода спустя Галагер вернулся в строй, совершенно прежним, не считая сильного заикания. Волосы вокруг раны так и не выросли.
Однако подлинным его стилем были усы.
Могу сказать по опыту, что хуже того мгновения, когда коп вручает тебя отцу, может быть только то, когда тебя вручает отцу коп – местный герой, человек, который никогда, насколько всем известно, не совершил ничего дурного и уж точно не приходил домой поздно, заставляя семью волноваться.
– Вы понимаете, мистер Ст-ст-старджес, что так больше не может п-п-продолжаться?
Выскользнув из хватки Галагера, я прокрался на кухню и прислонился к холодильнику. Через открытую входную дверь я видел, как Таб топает обратно в полицейскую машину, за ее окном он выглядел таким подавленным.
Папа окинул меня мрачным взглядом, а Галагера – самым что ни на есть смиренным.
– Сержант, даю слово. Джим – хороший мальчик, но здесь я бессилен, как и вы. Я много раз ему твердил, всячески подчеркивал, как важно приходить домой вовремя. Ночь опасна для всех, но особенно для мальчиков в возрасте Джима…
Галагер откашлялся.
– Сэр, речь не о Дж-дж-джиме.
Папа поправил очки, схватившись за пластырь, и покосился на сержанта. Галагер вытащил из заднего кармана блокнот и распахнул его.
– Двадцать шестого мая в пять минут восьмого вечера мы подобрали его в кв-кв-кв-квартале от…
– Вообще-то в двух кварталах, если считать Дубовую улицу…
– Пятого июня – в десять минут восьмого в двух кв-кв-кв-кварталах от…
– Той ночью шел дождь. Под дождем все может случиться.
– Девятого июля. Десятого августа. Т-т-т-третьего сентября.
– Сержант. Мне бы хотелось больше вас не вызывать. Правда. Но мир – это опасное место. И уж вы-то точно…
Галагер поднял бровь, и из-под косматого парика показался кусок кривого шрама. Несколько секунд папа упрямо глядел на сержанта, но потом его плечи поникли.
– Я знаю, – прошептал он. – Прошу прощения.
Пока на него не смотрели, глаза сержанта Галагера изучали комнату, останавливаясь на стальных ставнях – на три панели управления и впрямь стоило посмотреть; камера наблюдения главного входа жужжала у него над головой. Наконец его глаза остановились на мне, и я прочел в них сочувствие. Я ощущал и благодарность, и обиду одновременно. Я вздернул подбородок, и Галагер вздохнул.