Ги Сайер – Последний солдат Третьего рейха. Дневник рядового вермахта. 1942-1945 (страница 8)

Первые десять минут я изо всех сил пытался поспевать за фельдфебелем, который шел впереди на расстоянии пяти метров от меня. Я начал задыхаться, по спине, под тяжелыми слоями одежды, заструился пот. Изо рта вырывался пар, тут же исчезавший в холодном воздухе. Я не отрывал глаз от глубоких следов, которые оставлял фельдфебель, пытаясь идти с ним в ногу, но, поскольку он был покрупнее меня, я каждый раз ступал ногой в снег. На горизонт даже боялся посмотреть: он казался так далеко. Вскоре березы скрыли от наших взоров конвой.

Наш маленький нелепый отряд бесстрашно устремился в безбрежную пустыню снега. Так продолжалось около часа. Неожиданно, в полной тишине, мы услыхали звук, становившийся все громче и громче, и остановились.

Фельдфебель сказал:

– Теперь уже близко. Жалко упускать такую возможность.

Что он имел в виду, я так и не понял, но вскоре услышал грохот. Слева я увидел черную полосу, прорезавшую снег. Поезд! Мы дошли до железнодорожной ветки. Но что это нам даст? Не взвалим же мы грузовики на вагоны?

Поезд медленно двигался примерно в полукилометре от нас. Состав был очень длинный: черные вагоны, перемежающиеся изредка локомотивами, из труб которых шел дым, который сразу же исчезал, как по волшебству. Наверное, поезд был снабжен особым снегоуборочным механизмом.

– Здесь полно товарных составов, – сказал фельдфебель. – В большинстве вагонов боеприпасы, но есть в них и пассажиры. Остановим один и возьмем русских работников.

Наконец-то я понял.

Теперь оставалось только ждать. Мы без конца ходили, пытаясь согреться. Правда, температура, кажется, слегка повысилась, может, градусов до пятнадцати. Пока мы ждали поезда, мороз казался непереносимым. Солдаты, которые разгребали снег у грузовиков, были в лучшем положении: с них ручьем лил пот. Ни разу не видел, чтобы кто-то лучше, чем немцы, переносил мучения, будь то мороз, жара и что еще угодно. Я же во время пребывания в России только и делал, что без конца спасался от холода.

Первый поезд даже не остановился. Фельдфебель превзошел самого себя, пытаясь остановить состав. Он был вне себя от гнева. Солдаты прокричали нам с поезда, что получили приказ ни при каких обстоятельствах не останавливаться.

Раздосадованные, мы продолжали передвигаться по направлению прошедшего поезда. В любом случае наверняка колея идет параллельно шоссе; чтобы вернуться к товарищам, надо лишь повернуть под прямым углом. Плохо лишь, что мы оторвались от кухни: время обеда уже прошло. В кармане шинели у меня были припасены два куска ржаного хлеба, но доставать их я не торопился. Вскоре мы сообразили, что железная дорога проходит мимо того места, где находился конвой, и вернулись назад.

Солдаты, с которыми я разгребал снег, уже познакомились друг с другом. Они не прекращали разговаривать с тех пор, как мы отошли от конвоя.

Теперь фельдфебель уже шел во главе целого отряда, и я пытался поспевать за ним. С обеих сторон железную дорогу окружал тощий кустарник, простиравшийся вперед на несколько километров. Постепенно кустарник становился все более плотным и отодвигался все дальше от путей. Среди бескрайних снежных просторов ясно выделялась любая неровность ландшафта. Уже несколько минут я не отрывал взгляда от черного пятна, видневшегося в пятистах ярдах от нас. Десять минут спустя мы поняли, что это изба. Фельдфебель направился к ней. Видимо, это был дом железнодорожных рабочих. Фельдфебель повысил голос:

– Поторапливайтесь. Подождем здесь.

Мы перегруппировались. Молодой веснушчатый парень, один из тех, кто вместе со мною разгребал снег, рассказывал что-то остроумное своему приятелю. Мы приближались к избе, когда воздух прорезал резкий хлопок. Справа из избы показалось облачко дыма.

От изумления я не мог прийти в себя и испуганно оглядел своих товарищей. Фельдфебель распластался на земле, подобно вратарю, который ловит мяч, и зарядил винтовку. Веснушчатый парень, пошатываясь, направился ко мне; его глаза были широко раскрыты, и в них застыло глупое недоуменное выражение. Не дойдя шести шагов, он повалился на колени, открыл рот, как будто собрался вскрикнуть, но так ничего не произнес и опрокинулся на спину. Раздался второй щелчок и характерный свист пролетевшей пули.

Не раздумывая ни секунды, я бросился на снег. Фельдфебель выстрелил, и с крыши слетел комок снега. Я не мог оторвать взгляда от молодого солдата с веснушками, неподвижное тело которого лежало почти рядом.

– Прикройте же меня, идиоты, – прорычал фельдфебель, вскочил и бросился вперед.

Я посмотрел на приятеля убитого солдата. Казалось, он больше удивлен, чем испуган. Мы нацелили винтовки на избу, из которой по-прежнему раздавались выстрелы, и открыли огонь.

Звук маузера добавил мне уверенности. В ушах просвистели еще две пули. Сержант, с невозмутимым видом, выпрямился во весь рост и кинул гранату. Воздух разорвал звук взрыва. В избе образовалась брешь.

С хладнокровием, которое был сам не в состоянии понять, я продолжал наблюдать за избой. Фельдфебель по– прежнему стрелял. Я зарядил винтовку и уже готов был выстрелить, когда из развалин избы показались две фигуры и побежали к лесу. Лучше возможности и не найти. Черная мишень была прекрасно видна на снегу. Я спустил курок… и промахнулся.

Фельдфебель тоже выстрелил в сторону убегающих, но, как и я, не попал. Немного погодя он приказал нам подняться, и мы вылезли из своих окопов.

В развалинах избы мы увидели прислонившегося к стене человека. Его лицо, наполовину заросшее густой бородой, было обращено к нам; в глазах застыло уныние. Он смотрел на нас, не говоря ни слова; на нем была не военная форма, а гражданская одежда. Мне бросилась в глаза его левая рука, покрытая кровью. В душе шевельнулась жалость. Голос фельдфебеля вернул меня к реальности.

– Партизан! – рявкнул он. – Скажешь, нет? Ты знаешь, что тебя ждет!

Он наставил пистолет на русского; тот испуганно забился в угол. Фельдфебель спрятал оружие в кобуру.

– Займитесь им, – приказал он, махнув в сторону раненого.

Мы вынесли партизана на воздух. Он застонал и произнес что-то неразборчивое.

Послышался стук колес приближающегося поезда. Но на этот раз состав возвращался в тыл. Нам удалось его остановить. Два солдата и лейтенант спрыгнули с первого вагона. Мы взяли под козырек.

– Ради всего святого, кто вы такие? – прокричал он. – Зачем вы нас остановили?

Фельдфебель объяснил, что мы ищем рабочих.

– В поезде едут только раненые и умирающие, – сказал лейтенант. – Если бы у нас были демобилизованные солдаты, я бы вам помог. А так – что я могу для вас сделать!

– У нас двое раненых, – заявил фельдфебель.

Лейтенант и без его слов уже направился к солдату с веснушками; тот неподвижно лежал там, где его настиг выстрел.

– Вы же видите, этот мертв.

– Нет, господин лейтенант. Он еще дышит.

– Да… ну, может… проживет еще минут пятнадцать… Ну ладно… мы его возьмем.

Он подал знак двум солдатам с носилками, и те подняли нашего товарища. На зеленом фоне его шинели застыла кровь.

– А второй? – нетерпеливо спросил лейтенант.

– Оттуда, из избы.

Лейтенант бросил взгляд на бородача, которому, видимо, тоже недолго осталось жить.

– Кто это?

– Русский, партизан.

– Вот оно что. Вы, наверное, думаете, что я буду заниматься этими свиньями, готовыми выстрелить в спину, чуть только отвернешься, – как будто мало раненых на фронте!

Он отдал приказ своим солдатам. Те подошли к бедняге, лежавшему на снегу; раздались два выстрела.

Вскоре мы отправились обратно к шоссе. Фельдфебель раздумал привлекать дополнительную рабочую силу. Мы возвращались к нашему конвою, который, можно не сомневаться, вряд ли преуспел в расчистке снега.

Впервые я попал под огонь; охватившие меня чувства трудно описать. События дня казались абсурдными: огромные шаги фельдфебеля по снегу; молодой веснушчатый солдат, который должен был возвращаться с нами… Все произошло так быстро, что я даже не успел уловить, какое значение имеют все эти события. И все же двое погибли бессмысленной смертью. Одному из них не было еще и восемнадцати.

Уже давно стемнело, когда мы добрались до конвоя. Стояла холодная и ясная ночь; температура падала с ужасающей быстротой.

Мы едва держались на ногах от холода и голода. В голове у меня помутилось, пар от дыхания застывал на воротнике, поднятом почти до глаз.

Вскоре мы увидели солдат конвоя: их черные фигуры четко вырисовывались на белом фоне снега. И вправду, не слишком они преуспели. Грузовики по самые колеса погрузились в снег; лед примерз к покрышками и бамперам. Все укрылись в кабинах, накинув на себя все, что попало, и пытались заснуть, несмотря на мороз. Неподалеку двое караульных притопывали, пытаясь согреть окоченевшие ноги.

Через покрытые морозными узорами стекла кабин пробивались огоньки сигарет и трубок. Забравшись в свой грузовик, я нащупал в темноте ранец и достал котелок. Зажав его в окоченевших пальцах, положил несколько ложек какой-то смеси, напоминавшей на вкус промерзшую сою. Есть это было совершенно невозможно. Я порылся в ранце и, к счастью, нашел кое-где съедобное.

Услышав снаружи какие-то голоса, я высунул голову в дверь. В проделанной в снегу лунке полыхал костер. Я выпрыгнул из грузовика и со всех ног побежал к этому источнику света, тепла и радости. Перед костром стояло трое, в том числе и фельдфебель, с которым мы сегодня путешествовали. Он ломал через колено хворост.