Ги Меттан – Великий Цуг (страница 9)

Цуг и его друзья уверены, что объединение цифровых технологий и биологии позволит перейти от материального мира к нематериальному, в котором все человеческое и естественное поведение можно будет смоделировать и спрогнозировать с помощью квантовых суперкомпьютеров и обработки метаданных. С биологической и компьютерной точек зрения свобода теряет всякий смысл. Когда окончательно будет стерто то, что осталось от сексуальной, культурной, национальной идентичности человека, и когда человек станет абсолютно гибким и податливым, можно будет полностью его программировать. Вот мир, который они создают для нас.

— Ты правильно заметил, Абэ. Ты увидел, как Цуг вошел в азарт. У него тот слегка экзальтированный тон и проницательный взгляд, которые так нравятся его аудитории. Его поклонники ожидают от него пророчеств. Они ждут нового мессию с PowerPoint и видеоэкранами. Им нужны многообещающие рассветы, новые горизонты, Новый Человек, даже если для этого им придется потерять свою свободу и душу. Средства не имеют для них значения, пока их заманивают обещаниями абсолютного счастья.

Сапиенсия продолжила свой рассказ:

— В этот момент своего обращения к Незнакомцу, Цуг не заметил, что Кристель, его верная помощница, которая продолжала снимать видео, стала проявлять все более заметные признаки беспокойства. Он обратился к заключенному с такими словами:

— Ты удивляешься, как мне удалось воплотить эти чудеса покорности, не вызвав протеста. Люди, которые заявляют о своей приверженности свободе, которые постоянно осуждают диктатуру и покорность в других, должны были протестовать, когда их лишали прав. Но они молчали. Почему? Я много изучал китайскую философию, и я думаю, что мы ее превосходим в одном аспекте. Для китайцев свобода — это, прежде всего, внутренняя победа, саморефлексия. Первая свобода — это свобода быть самим собой. Быть свободным — значит реализоваться как человек. Остальные свободы приходят потом. Они соответствуют тому, что мы называем свободой выбора, свободой знаний и осознания, а также социальными и политическими свободами. Таким образом, подлинной свободы можно достичь, не вступая в борьбу на политической арене. Мир, гармония, уважение к старшим и воспитание детей, долголетие имеют большую ценность, чем свобода голосования и свобода выражать свое мнение любой ценой. А у нас наоборот. Для нас свобода — это не борьба за себя, а, прежде всего, борьба против чего-то. Бороться против угнетения, против зла, против других, против варваров.

— Китайцы никогда не отказывались от своей внутренней свободы, — продолжал Цуг. — Они из этого сделали твердую основу. Жители Запада, как только думают, что завоевали свободы, прекращают борьбу и становятся слабыми. Они больше не оказывают сопротивления. Они превращаются в пустые оболочки, tabulæ rasæ, на которых можно выгравировать все, что угодно. В Китае государство сильно только внешне, потому что оно не может разбить внутренний алмаз людей без огромных усилий. У нас личность кажется сильной, а общество слабым. Это неправда: оба слабы. Раз человек победил в политической борьбе, он полагает, что он вышел из тупика. Свобода познания и самопознания не представляет для него никакого интереса.

Все, что нам нужно, это убедить его, что он выполнил свое предназначение борца за свободы, и он сразу же успокаивается. Он убежден, что достиг вершины социального совершенства, и теряет бдительность. Он заглушает свою сознательность. С этого момента мы можем делать все, что хотим, и дамоклов меч не будет висеть над нашими головами. Остальное — лишь вопрос тактики. «Тактика салями». Или «теория лягушки». Мы урезаем его свободы в гомеопатических дозах, такими небольшими частями, что он ничего не замечает. Или постепенно, незаметно нагреваем воду, пока лягушка не сварится.

Абэ это нравилось все меньше и меньше. Перспектива оказаться лягушкой его совсем не радовала. Возможно, такова была цена, которую придется заплатить, чтобы в конце концов обрести больше свободы и расширить границы человеческих возможностей. Но количество яиц, которое нужно будет разбить, чтобы приготовить этот омлет, казалось ему чрезмерным.

— Давайте прекратим на этом отступления! — воскликнул вдруг Цуг, глядя на Заключенного. — Я много говорил, а мы до сих пор не достигли желаемого. Пришло время подвести итоги. Я делаю тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Или… или. Или свобода, признание, власть, исполнение твоих самых заветных желаний для тебя и твоих друзей. Или тюрьма, забвение и ничтожное существование. Признай, что это заманчивое предложение, поскольку тебе нечего терять и ты только выиграешь. Ты прекрасно видишь, что люди, которым ты хотел открыть Истину, не последовали за тобой, и что они и не хотят ее. Правда слишком тяжела для них. Они дорожат правдой на словах, но на деле боятся ее. Свобода, настоящая, всегда внушала им страх. Стоит им испугаться — раз! и они добровольно надевают оковы, так им кажется безопаснее. Комфортное рабство — вот к чему они стремятся.

Что касается справедливости, разве они желали ее когда-нибудь? Они утверждают, что ненавидят несправедливость, но им на нее плевать, пока они сами не станут ее жертвами. Справедливость для них, несправедливость для других, такой порядок их устраивает.

Остается Правда. Ах, Правда! Какое красивое слово! Они утверждают, что дорожат ею. Они клянутся говорить правду, только правду, ничего, кроме правды. Порицают ложь. В этом они все единодушны. И речи быть не может о том, чтобы поступиться Правдой. Однако, как только они чувствуют, что за ними никто не следит, они тут же готовы заключить сделку с дьяволом, поддаться соблазну его полуправды, его обманчивых обещаний, его сладких как мед речей. Суровую, беспощадную правду они не выносят.

Они предпочитают прислушиваться к нам, когда мы предлагаем им истину на заказ, специально подобранную для них и в которую они слепо верят.

Ты видел, на что мы способны. Мы позаботились обо всем: о чуде, о жертве и о власти. Чудеса мы творим неограниченно. С нами хлеб насущный гарантирован. Люди сыты. У них есть крыша над головой и очаг. За пять тысяч лет такого еще не было. Да, не для всех, конечно! И не в равной степени. Но какая разница, толпа довольна, нас слушают массы, божества насытились и больше не владеют сознанием людей. Благодаря нам люди научились обходиться без них. Церкви пусты, вера, та вера, которая всегда грозила свернуть горы, эта поганая вера исчезла. Мы даже проводим кровавые жертвоприношения. Наши аутодафе стали более эффективными. Больше не нужно убивать жертву. Каждый день на экранах мы устраиваем грандиозные жертвоприношения, обширные иллюминации, в ходе которых мы можем устранить, стереть, уничтожить еретиков, не сжигая их на костре. Это величайший прогресс для всего человечества.

— Благодаря нам люди готовы к великой судьбе, которую мы для них уготовили, — закончил Цуг, очень довольный своей речью.

Он наблюдал за реакцией своего собеседника. Последний не мог остаться равнодушным к его предложению. Кто откажется от такой невероятно выгодной сделки? Уж точно не парень, который был никем, у которого больше ничего не было и которого поддерживала лишь горстка отчаянных. Надо быть безумцем, чтобы отказаться от такой заманчивой перспективы спасения.

Но Субъект оставался невозмутим. На его упрямо-бесстрастном лице в уголках губ играла загадочная полуулыбка.

Абэ тоже начинал горячиться. Его лицо краснело. Ему хотелось, чтобы Заключенный нарушил молчание и ответил Цугу.

Сапиенсия обратилась к нему:

— Заключенный молчит, потому что у него нет другого выбора. Он знает, что его молчание — его сила. Он не может говорить. Стоит ему заговорить, его тут же обсмеют, очернят, смешают с грязью. Его слова немедленно будут порезаны на мелкие части, искажены, вырваны из контекста, уничтожены. Они растворятся и потеряются в шуме громкой Большой Болтовни. Он понимает, что в эпоху вульгарности все, что он скажет и предпримет, будет извращено и обесценено. Когда небо и земля разъединяются, люди теряют связь друг с другом. Слова больше не имеют смысла и лишь усиливают путаницу. Когда влиятельные люди торжествуют, скромные отступают. Ты прав, заключенный — неудачник. Но он великолепный неудачник. Разве ты не хочешь узнать, чем заканчивается мой рассказ?

— Конечно, хочу! — кивнул Абэ.

— Я хотела закончить его следующим образом:

— Увидев, что ему не удалось убедить заключенного последовать за ним, Цуг закончил разговор. Он повернулся к своей помощнице, попросил ее отключить камеру и собрался позвать охранников, чтобы те пришли и открыли им дверь комнаты для свиданий, где они находились в течение долгих часов.

Когда дверь открылась, заключенный повернулся к Цугу и в первый раз с начала их встречи посмотрел ему в глаза. Он подошел к нему и спокойно прошептал ему на ухо:

«Я — Человек, я — Земля, я — Жизнь».

И при этих словах его взгляд встретился со взглядом Кристель, которая заканчивала собирать оборудование. Затем он повернулся к охранникам и попросил их отвести его обратно в камеру.

Цуг понял, что проиграл игру. Заключенный не только унизил его, но и стал сильнее после их схватки. «Духи и боги противятся гордым, а скромным дают благодать», — говорится в книге Откровения. В боевых искусствах существует последовательность движений, которая называется «бросок на четыре стороны». Именно это только что сделал Заключенный.