Гейл Ливайн – Принцесса Трои (страница 3)
Я покраснела. Я ведь так и не притронулась к своей каше. Она бы тоже не ела, если бы у нее внутри все переворачивалось от волнения!
И я действительно разозлилась – в основном на нее.
Кинфия могла бы стать канефорой, когда ей было четырнадцать, как мне сейчас, если бы она проявляла больше уважения к матери.
Аминта взяла свою кашу и прошептала:
– Кассандра, ты прекрасна, как Афродита.
Афродита была богиней любви и красоты. Смутившись, я потрепала Майру по шее.
– Ты самая красивая собака в Трое.
Как бы то ни было, сегодня мне хотелось обладать одним-единственным качеством – хорошим равновесием. Я шепотом спросила у Аминты:
– Как думаешь, я ее уроню – корзину?
– Все будет в порядке.
Кинфия нас услышала.
– Может, и не будет. Случиться может все, что угодно. Ты можешь чихнуть. Кто-нибудь другой может на тебя наткнуться. Змея…
– Хватит! – хором шикнули на нее Аминта и Мело.
Майра залаяла, окончательно прогнав сон из женской части дома.
Но слова Кинфии уже сделали свое черное дело. Я воображала всевозможные бедствия: муху, севшую мне на нос; сильный порыв ветра; молнию Зевса, поражающую корзину с безоблачного неба.
Мело и Аминта держали меня под руки, пока мы спускались по лестнице, – той самой, по которой я носилась туда-сюда по сотне раз за день, когда была младше.
– Канефора не должна упасть, – сказала Мело.
Они тоже волновались?
Майра убежала вперед и улыбалась нам от самой нижней ступеньки.
Во внутреннем дворике журчал фонтан, окруженный каменными скамейками. Я рухнула на одну из них, и Майра свернулась калачиком у моих ног. Мело и Аминта устроились на другой скамейке и зашептались, слишком тихо, чтобы я могла их расслышать. Со своей скамьи Кинфия молча смотрела на мозаичный пол.
Вдоль внешних стен стояли глиняные горшки, в которых цвел лавр. Его цветы были цветами Аполлона. Я возблагодарила бога за их дымный аромат.
– Наша Кассандра! – прогремел отец, спеша в сопровождении матери из гостиной. Он остановился недалеко от меня, его щеки округлились от улыбки.
Я проглотила комок в горле. Обычно он выглядел таким серьезным и важным.
Почувствовав его хорошее настроение, Майра подбежала и оперлась о него передними лапами. Отец коротко похлопал ее по загривку, затем выпрямился.
– Я хочу запомнить тебя такой. – Он ненадолго замолчал, глядя на меня. – Этот мягкий изгиб бровей, отмечающий сладость и нежность нрава, твой широкий, чувственный лоб.
Я покраснела, смущенная и обрадованная его словами, но как бы он разочаровался, принеси я беду!
– Прекрасное троянское лицо. – Потянувшись назад, он нашел руку матери, вставшей подле него. – Любовь моя, у Кассандры твои алые губы, с которых могут слететь лишь добрые слова.
Мать тоже покраснела.
– Я благодарна тебе и богам за румянец на ее щеках. – Отпустив его руку, она села рядом со мной. – Тебе нравится ее пеплос, Приам?
Он повернулся к супруге с улыбкой.
– Он неподражаем! Мне и всем троянцам повезло, что у нас есть вы обе. – Он протянул ко мне руки, и я бросилась в его объятия. Отец поцеловал меня в лоб.
Я была готова расплакаться. Мы с Майрой вернулись к матери, и я прижалась к ней. Мысленно я поблагодарила всех богов и богинь за то, что одарили меня такими родителями.
Отец поманил нас широким жестом.
– Идемте же.
Когда мы все, включая двух собак, вышли за пределы дворца, со всех сторон раздался клич. «
Все еще держась за руки, мы спустились по трем ступеням, ведущим к площади. Когда мы оказались внизу, отец и мать отпустили меня. Старая жрица Аретуза подняла корзину дрожащими руками и, когда я шагнула вперед, опустила ее мне на голову. Ай! Тяжелая!
Плавной походкой, но с колотящимся сердцем я двинулась вперед. Майра держалась рядом. Пожалуйста, не попадись мне под ноги, Майра!
Мать и отец последовали за мной, хотя Конни не смогла бы за ними угнаться. Позади нас дюжина жрецов вела четырех упитанных жертвенных быков. Аполлону поднесут любимое лакомство богов – жир с их бедер. Остальное после пойдет на пир троянцам.
За волами шествовали замужние женщины и вдовы; за ними картинно выступали незамужние девушки, зорко выглядывая тех, кто обратит на них внимание; затем шли юноши, чьи мысли почти наверняка были заняты играми, которые начнутся после жертвоприношений; и, наконец, женатые мужчины и вдовцы.
Флейтисты выводили мелодию, которая перекрывала стук наших сандалий. Мужчины возносили хвалу Аполлону, женщины – его сводной сестре Афине, богине битв и защитнице городов.
Сколько же величия в том, чтобы быть троянцем!
Широкий Путь Бессмертных вел от площади к восточным воротам. Вдоль дороги возвышались знаменитые внутренние стены Трои, поднимавшиеся на два роста моего любимого брата Гектора, который был самым высоким мужчиной в городе. Выложены они были из камней красных, белых, желтых и коричневых тонов, складывающихся в изображения борющихся атлетов, несущихся в галопе лошадей, сидящих у ткацких станков женщин, парящих воронов Аполлона и молний Зевса, повелителя богов.
Стены опоясывали величественный верхний город Трои, где протекала вся общественная жизнь: там находился гимнасий[2], рынок; амфитеатр, в котором принимали законы и разыгрывали пьесы; и суды, где законы претворяли в жизнь.
Наконец, мы добрались до ворот. Дрожащей рукой я велела Майре остаться, и она повиновалась.
Процессия свернула с мощеной улицы на грунтовую дорогу, ведущую к священной роще. Земля здесь была неровной, а я не могла опустить голову, чтобы посмотреть себе под ноги. И почему я тренировалась только на наших мощеных улицах? Запаниковав, я замедлила свой величественный шаг и ползла теперь не быстрее улитки.
Жрец за моей спиной спросил дрожащим голосом:
– С девушкой что-то не так?
Я заставила себя не обращать на него внимания. Один осторожный шаг, за ним другой.
Наконец, почувствовав себя увереннее, я пошла немного быстрее. Минуты текли. Может, мы прошли уже где-то треть пути? Или только четверть? И с чего мне вздумалось стать канефорой?
Под ремешок сандалии забился камушек и застрял там, с каждым шагом впиваясь в кожу. Ой!
Что мне было делать? Я остановилась. Корзина покачнулась. Ай!
2
Позади меня процессия сбилась с шага и замерла. Кто-то громко спросил: «Почему мы не двигаемся?»
Кто-то другой закричал: «Аполлон, прости нас!»
Жрец начал молиться.
Корзина выровнялась. Мне хотелось потрясти ногой, чтобы избавиться от камешка, но тогда бы я точно уронила свою ношу.
Неужели я разгневала кого-то из богов, и это было наказание?
Ай! Я снова двинулась вперед, каким-то чудом держась ровно и не хромая. Через несколько минут я почувствовала, что нога стала мокрой. Мама за спиной ахнула.
Вскоре кровь смазала камешек и вымыла его из сандалии, но боль не ушла. Хоть корзина и не упала, разгневают ли богов моя рана и этот камешек? Перестала ли я быть канефорой без изъяна?
Почувствовать землю под ногой. Перенести на нее вес. Здоровая нога. Другая нога. Я не дрогнула.
Мы продолжили путь к алтарю, где я сняла с головы корзину и опустила ее на землю, так ничего и не уронив, и с облегчением повела плечами.
Затем начались жертвоприношения и молитвы, а кровь на моей ступне запеклась и остановилась.
Все еще беспокоясь из-за того, что стала кровавой канефорой, я ждала начала игр в первом ряду трибун к югу от священной рощи. Аминта села рядом, не прикасаясь ко мне, но положив руку Мело на плечи. Жаль, здесь не было Майры, которая прижалась бы к моим ногам.
Кинфия, сидевшая по другую сторону, поздравила меня и тут же добавила:
– В прошлом году канефора Аполлона шла гораздо увереннее и не сбивалась. О твоей окровавленной ноге шептались сначала жрецы, затем матери, так мы и узнали. Матери могут задуматься, какая из тебя выйдет жена, раз ты так легко можешь пораниться. Да и сыновья теперь вряд ли избавятся от засевшего в их памяти образа твоих окровавленных пальцев.