Гейл Форман – Только один год. Лишь одна ночь (страница 21)

Кейт вскидывает бровь.

– «Не совсем»? Это все равно что говорить «немного беременна». Либо да, либо нет.

– Ну, например, я раньше этим занимался, но несерьезно, а теперь уже нет.

– Ой, пришлось устроиться на «нормальную работу»? – с сочувствием спрашивает Кейт.

– Нет. Нормальной работы у меня тоже нет.

– Так ты просто путешественник со склонностью к экстремальному питанию?

– Типа того.

– Интересная жизнь.

– Более-менее. – Машина попадает в выбоину так, что мой желудок буквально подпрыгивает к потолку, а потом так же резко падает на пол. – И где именно ты играешь? – спрашиваю я, вновь обретя равновесие.

– Я – один из основателей и художник-постановщик небольшого нью-йоркского театра, «Гвалт» называется. Мы ставим спектакли, а еще проводим образовательные программы.

– Да уж, ничего особенного.

– Да, прикинь? У меня таких амбиций и не было, но мы с друзьями переехали в Нью-Йорк, ролей, которые хотели, нам не дали, поэтому мы открыли собственную компанию, а она давай развиваться. Мы ставим пьесы, преподаем, теперь у нас за рубежом стали появляться филиалы. Ради этого я и приехала сюда. В Мериде у нас будет мастер-класс по Шекспиру в сотрудничестве с Независимым университетом Юкатана.

– Ты преподаешь Шекспира на испанском?

– Ну, я лично – нет, я и двух слов по-испански не свяжу. Я буду работать с теми, кто разговаривает по-английски. Дэвид, мой жених, знает испанский. Забавно, даже когда я смотрю шекспировские пьесы на другом языке, я все равно понимаю, что происходит, в каком они месте. Может, потому, что я их настолько хорошо знаю. Или потому, что Шекспир за пределами языка.

Я киваю.

– Я впервые играл в шекспировской пьесе на французском.

Кейт поворачивается ко мне. Глаза у нее зеленые, яркого оттенка, как осенние яблоки, а переносица усыпана конопушками.

– Значит, ты играл Шекспира? Да еще и на французском?

– Больше все же на английском, естественно.

– Ах, естественно. – Она смолкает. – Для не совсем актера довольно неплохо.

– Не факт, что у меня хорошо выходило.

Она смеется.

– Я уверена, что хорошо.

– Правда?

– Ага. У меня на это интуиция, как у Супермена. – Кейт достает пачку жвачки, берет пластинку и предлагает мне. На вкус она как тальк с кокосами, в животе у меня еще урчит, а это не нравится ему больше. Я выплевываю.

– Мерзость, да? К ней почему-то так привыкаешь. – Она берет себе еще одну пластинку. – И как так вышло, что голландец играл в шекспировской пьесе на французском языке?

– Я путешествовал. Деньги кончились. Это было в Лионе. Там я познакомился с ребятами из труппы «Партизан Уилл». Они в основном ставили его на английском, но режиссер там слегка… эксцентричная, и она решила, что мы сможем обойти другие уличные выступления, давая Шекспира на местном языке. Она набрала народ, кто смог бы сыграть «Много шума из ничего» на французском, но Клаудио познакомился с каким-то норвежцем и сбежал; все остальные уже и так взяли по две роли, так что им нужен был хоть кто-то, кто знает французский. Я знал.

– А до этого ты Шекспира не играл?

– Вообще ничего не играл. Я путешествовал с труппой акробатов, я не шутил, когда я сказал, что так сложилось «случайно».

– Но после этого же ты играл в других пьесах?

– Да, «Много шума» провалилась, но Тор поняла это только с четвертого раза. Потом мы переключились обратно на английский, и я остался в труппе. Деньги были достойные.

– Ах, так, значит, ты из этих. Играешь Шекспира только ради денег, – прикалывается она. – Шлюха.

Я смеюсь.

– Ну а еще что за пьесы?

– «Ромео и Джульетта», естественно. «Сон в летнюю ночь». «Все хорошо, что хорошо кончается». «Двенадцатая ночь». Все любимицы толпы.

– Обожаю «Двенадцатую ночь»; мы как раз обсуждаем возможность поставить ее в следующем году, когда время освободится. У нас недавно закончился двухлетний прокат «Цимбелина» в театрах Офф-Бродвея, теперь ездим с ним по другим городам. Знаешь эту пьесу?

– Я слышал о ней, но не видел.

– Она милая, такая смешная и романтическая, там много музыки. Ну, у нас, по крайней мере.

– У нас было так же. В «Двенадцатой ночи» играл целый оркестр барабанщиков.

Кейт бросает на меня взгляд искоса.

– У нас?

– У них. У «Партизана Уилла».

– Похоже, шлюшка влюбилась в своего сутенера.

– Нет. Я не влюбляюсь.

– Но скучаешь?

Я качаю головой.

– Теперь у меня другая жизнь.

– Вижу уж. – Какое-то время мы едем молча. – И часто у тебя так? Другая жизнь?

– Наверное. Я просто много путешествую.

Кейт настукивает какой-то слышный только ей ритм по рулю.

– Или наоборот, много путешествуешь, поскольку это позволяет тебе бросить старое.

– Может, и так.

Она снова смолкает.

– И сейчас ты тоже стараешься что-то забыть? Это привело тебя в огромный город Вальядолид?

– Нет. Туда меня привел попутный ветер.

– Что? Как полиэтиленовый пакет?

– Я предпочитаю думать, что я корабль. Парусник.

– Но ведь парусниками ветер не управляет. Это просто энергия. Тут есть разница.

Я смотрю в окно. Со всех сторон джунгли. Я снова перевожу взгляд на свою попутчицу.

– А можно убежать от чего-то, когда не уверен, что это вообще было?

– Можно бежать от чего угодно, – отвечает она. – Хотя, похоже, у тебя все действительно запутано.

– Да, – соглашаюсь я, – запутано.

Кейт не отвечает, и молчание растягивается, мерцая, как лежащая перед нами дорога.

– Да и долго рассказывать, – добавляю я.

– Нам и ехать долго, – отвечает она.