Гейдар Джемаль – Познание смыслов. Избранные беседы (страница 68)
Но при том, что это доминанта, рядом, сбоку, сидят другие совсем люди, которые представляют собой некую наследственную линию: это потомки тех, кто были у руля до 1914 года. Они были в такой же силе, как сегодня либералы, они были номер один. Это клерикалы. Естественно, за клерикалами стоят всегда «старцы», всегда стоят «посвящённые». А клерикалы опираются на людей с титулами, на династии, на знать. И это сословная организация общества.
Это такая элита, которая, скажем так: те, кто сегодня носит титул, – это люди, которые существуют в качестве династических домов последние 400 лет. Конечно, когда человек говорит, что «он потомок крестоносцев и его предки брали Акру», это может быть либо вранье, либо эксклюзив. В принципе, в наиболее таком достоверном варианте, это люди династических домов, которым 400–300 лет. Это достаточно круто. Но где-то 400–300 лет назад произошла смена, когда знать из «знати шпаги» поменялась на «знать двора». После ухода реального дворянства – дворянства меча – возникла аристократия (то, что называется аристократией). Это придворная камарилья, уже начало бюрократического аппарата. Легко проследить на Бурбонах Франции, как это всё складывалось.
В Англии в этом плане было немного сложнее. Но в итоге Англии удалось стать штабом традиционализма, в то время как Франция, которая была совершенно традиционалистской, «гипертрадиционалистской» страной, это утратила. Она прошла через кризис бонапартизма и превратилась в профаническую республику, где угольки только дремлют под пеплом. А Англия сохранила монархический стержень, который, дезавуируя себя, обложен подушками некой демократии, с джентельменскими нашивками на локтях клетчатых пиджаков, очками и замшевыми гамашами. Но за всем этим стоит железный кулак традиционализма.
Хотя есть определённые конфликты с континентальным традиционализмом. Скажем, англо-германский конфликт – это очень серьёзная вещь, одна из определяющих ход истории в XIX–XX веках. Германцы с одной стороны, англосаксы – с другой. Этакая лента Мёбиуса, потому что нет такого немецкого барона или графа, который не имел бы английских родственников в Палате лордов, но тем не менее. Они все кузены, но задачей британской династии была ликвидация монархии в Германии, – вообще ликвидация Германии как таковой к чёртовой матери. В этом смысле у них были задачи, выходящие за пределы семейственности.
Когда начиналась Первая мировая война, задача была закончить её в несколько месяцев и объявить народам, что это либералы-демократы, парламенты, партии, вся эта новомодная сволочь развязала войну, а мы, монархи, отцы народов, её останавливаем и сейчас делаем мировое правительство. Вдруг это всё перешло в неуправляемую стадию на четыре года такого смертоубийства, когда там то ли 10, то ли 20 миллионов было уничтожено, ещё 50 миллионов погибло от «испанки».
И после этого традиционалистам пришлось сильно подвинуться. Произошло то, что Ортега-и-Гассет называет «восстанием масс» в своей одноименной книге («Восстание масс»): массы хлынули на пляжи, курорты, в театры и учебные заведения, которые раньше были резервированы для узких кругов элиты. И, соответственно, изменилось и содержание этих элитных мест, потому что, скажем, театр, в котором публика сменила свою сословно-классовую природу, не может остаться тем же театром, – в противном случае никто туда не будет ходить. Всё это радикально меняется, меняется это пространство.
Но традиционализм выживает под пеплом, и внезапно именно во Франции, где положение Традиции хуже всего, появляется как взрыв. Видимо, некие крупные невидимые нам силы постановили, что это должно возникнуть и вспыхнуть во Франции. Как социальная революция должна была произойти в России, в которую Маркс меньше всего верил, так и взрыв традиционализма должен был произойти во Франции, которая больше всего ненавидела Традицию и ближе всего была к либерализму.
И вот появляется там Рене Генон, родившийся в 1886 году. Он становится рупором традиционалистского клуба. Он пишет ряд работ, которые выражают основное доминирующее направление в традиционалистском дискурсе. Это «Кризис современного мира»[76], который задает тон всему дальнейшему изложению традиционалистских истин. Одна из первых его книг – это «Восток и Запад». Где Восток – это парадигма всего позитивного: свет с Востока, сакральные учения, традиционалистские ценности. А Запад – это полная дегенерация, инволюция, дошедшая до своего максимума, разложение, которое коснулось всех и достигло уже костного мозга на Западе. Поэтому «Кризис современного мира» – «установочная» работа.
В Италии появляется примерно в то же самое время барон Юлиус Эвола[77]. Он, почти ровесник Генона, молодым лейтенантом, добровольцем, принял участие в Первой мировой, пошёл в артиллерию. В принципе, он такой дадаист, близок к Маринетти[78], но при этом активно искал идеологическую базу, опору в традиционализме, эзотеризме, оккультизме. Потом они, конечно, установили контакты с Геноном, но у него немного другая позиция.
Генон – это прямой выразитель клерикально-брахманской верхушки традиционалистского социума, это рупор эзотерической поповщины. Он принимает в 1912 году ислам. Естественно, ислам суфийский: становится членом тариката Шазилийа. Тарикат, который в качестве одного из своих исторических членов включал Мухйиддина ибн аль-Араби[79]. Генон ссылается на него как на своего мэтра. И ещё его мэтром является Данте, которому он посвятил потрясающую, великолепную работу «Царь мира» (La roi du monde). Он ориентируется на эти центральные фигуры, но надо иметь в виду, что вообще всё это некая конкретизация неоплатонизма. Генон становится рупором этой эзотерической поповщины, он становится шейхом.
Но ислам является антиклерикальной доктриной. Это как раз то, что я сказал: это конфликт Бытия и сознания. Либо сознание является функцией от Бытия, слито с ним, то есть Бытие – оно же есть и сознание (это версия языческая, традиционалистская), либо сознание противостоит Бытию, оно абсолютно апофатично, и в силу своего апофатизма является амальгамой, которая делает возможным отражение всего окружающего (свидетельствование за счёт чёрной амальгамы, которая не пропускает свет и даёт отражение). Это уже Откровение – это уже совсем другая линия, это линия радикалов. Радикалы стоят на платформе «сознание против Бытия», потому что сознание несёт в себе смысл, сознание отрицает констатацию, что «всё есть так, как оно должно быть, потому что это Декрет Абсолюта, за пределы которого невозможно выйти, и кто это постигает, тот является посвящённым, реализовавшим идентичность с этим Абсолютом». Авраамическое послание отрицает этот абсурд, эту бесцельность.
Но в данном случае мы говорим о традиционализме, и тут у нас есть второе крыло – это Юлиус Эвола, который является апостолом второй касты, касты кшатриев, но не радикальных кшатриев как носителей воли к Трансцендентности, а это скорее принцип стяжания[80] силы. Это эго, ориентированное на бессмертие и стяжание силы любой ценой (этакий «сакральный люциферизм»).
И в этом смысле Юлиус Эвола – антитеза Генону. Он представляет собой, скажем так, полюс эзотерического фашизма. Во-первых, он позитивно воспринял фашистскую революцию Муссолини. Но он не стал фашистом, он рассматривал фашизм как популизм, заигрывание с чернью, бюрократический этатизм, то есть государственничество, «шебуршение на низах». Когда Муссолини предложил ему стать главным редактором очень серьёзной партийной газеты, он мягко, снисходительно сказал: «Но я же не фашист, дуче». Но этот «нефашист» ездил в Германию и читал в закрытых эсэсовских кругах лекции «Арийское учение о борьбе и победе», «Языческий империализм». Серьёзные такие лекции – это предельно ясно изложенная доктрина силы, доктрина империализма, господства. Он написал ключевую книгу – если Генон пишет «Кризис современного мира», то Эвола пишет «Восстание против современного мира». Это очень толстая, серьёзная книга, где он подробно, по пунктам, разбирает, почему перед лицом традиционализма современность преступна, она феминистична, она за Égalité, Fraternité[81]. Современность является продуктом негодования рабов, их недовольства своей экзистенциальной ситуацией. Серьёзная компетентная книга, которую любопытно прочесть.
Две эти книги – «Кризис современного мира» Генона и «Восстание против современного мира» Эволы – это два столпа традиционалистского клуба. Есть, конечно, книги аффирмативного, утверждающего плана: например, «Царство количества и знаки времени» Генона уже ближе к книге «Восстание против современного мира» Эволы.
Про Генона мы поговорим, я думаю, в другой беседе, когда будем отдельно обсуждать личности наиболее крупных, фундаментальных апостолов эзотеризма, апостолов традиционализма, но сейчас мы вынуждены упомянуть, потому что говорить абстрактно о традиционализме, не касаясь имён наиболее главных фундаторов, мы не можем. Вокруг этих двух имен вырастает концентрами широкий круг последователей. У Генона был очень важный последователь Фритьоф Шуон[82] (по-моему, он швейцарец, хотя имя звучит по-норвежски: дали имя в честь арктического путешественника). Это швейцарец, который тоже принял ислам. Кстати, кроме, по-моему, Юлиуса Эволы, который открыто занимал языческие позиции, почти все остальные эзотерики-традиционалисты принимали ислам.