Гейдар Джемаль – Познание смыслов. Избранные беседы (страница 43)
Конечно, Аристотель говорил, что «человек – это животное общественное», конечно, Ленин говорил, что «нельзя жить в обществе и быть свободным от него». Но они, по-моему, не то имели в виду, когда это всё говорили. Современный человек, когда говорит о себе как о достойном члене общества, он просто предполагает, что его бытие, его личное бытие является функцией от социума, что он просто встроен в социум. Клетка же не может существовать сама по себе вне организма: если выделить эту микроскопическую клетку, то она просто умрёт, потому что она вписана в ткань, является структурным элементом ткани, а ткань организована в более сложный высокий порядок. Поэтому клетка не может мыслить о себе, как о чём-то, играющем собственную роль, «оппонирующем» организму, и так далее. Если она так думает, то это уже раковая опухоль, и её хирургически удаляют. Поэтому человек – как отдельный игрок, который противостоит обществу как некий антропологический полюс. Общество же – это не антропология. Социальная антропология появляется только сейчас, в результате того, что общество всё заполонило. А вообще антропология – это изучение человека, который, как вы помните, на рисунках того же да Винчи, – это макрокосм, человек стоит как пятиконечная звезда, и он является моделью всей реальности. Но такой человек исчез.
Кризис реальности – это исчезновение человека и поглощение его социумом.
Это внешняя часть, потому что, теоретически говоря, можно поставить этого офисного работника в условия Робинзона, когда он будет вынужден, чтобы не сдохнуть, сеять какой-то хлеб или рубить какие-то дрова. Но дело не в этом, дело в том, что его внутреннее самоощущение является просто чистым забвением того, что он есть отдельное существо, что он есть монада, микрокосм, что внутри него есть некий центр свидетельствования всего Бытия, «не-Я» вокруг, что есть он и есть великое небо над ним или природа, противостоящая ему, – вот это исчезло, потому что он находится внутри социума, как во сне. Общество стало для него сном, который стал явью, в нём нет зазора между «Я» и «не-Я», и это «не-Я» приобрело характер: оно, как лента Мёбиуса, переливается внутрь него самого, внутри него то же, что снаружи, у него нет зазора. Он стал абсолютно «пластиковым», как те окна, которые он делает в этом офисе.
Но тут суть происходит в следующем: почему этот процесс дошёл до этой степени, почему это наступление социума уничтожает человека полностью? Дело в том, что общество – это действительно тень Великого Существа. Но некоторые могут назвать его «богом», другие называют его «сатаной», третьи называют его очень красиво – Люцифером или Аполлоном и так далее. Не будем говорить страшных слов, потому что все образы Великого Существа как этакого карикатурного зла с козлиной бородой, рогами и крыльями, являются, конечно, инфантильными, а образы, допустим, Аполлона, Зевса – это гораздо более близкие образы, потому что «бытие как благо» доступно человеческому сознанию, воображению. Естественный человек стихийно воспринимает, что Бытие и благо – одно и то же. Бытие и Великое Существо – синонимы. В западных языках между «существом» и «бытием» нет разницы. По французски «être» это и «существо», и «бытие». «Быть» и «существо» как монада – это одно и то же. То же самое being: «being» – это и «бытие», и «существо». В немецком и русском языках есть различие в этих словах.
Так вот, это одно и то же – Бытие и существо, – оно проявляется во многих зеркалах, зеркалах миров. А миры множественные. Когда Джордано Бруно рассуждал на тему «множественности миров», то его понимали и сейчас понимают, что он говорил о звёздах, которые сияют всюду, и что там тоже живут какие-то людишки, что эта множественность миров – в нашем пространственно-временном континууме. Но имелось в виду не это, и вообще в Традиции имеется в виду не это. В Традиции имеется в виду, что этот пространственно-временной континуум, который является бездной окоёма[56], в которую помещены галактики, где в околосолнечной системе вращаемся мы, – это просто один из таких листочков в бесконечной стопе листов или одно из зеркал в бесконечной анфиладе зеркал. Потому что таких миров, которые являются этим пространством, этой длительностью, очень много, и там другие пространства, другие длительности, другие закономерности. И вот во всех этих зеркалах отражается одно и то же Великое Существо – немножко различным образом, некоторые зеркала дальше от него, некоторые ближе, – но всюду отражается одно и то же Великое Существо.
И в данном случае это Великое Существо отражается в нашем мире. Это, в общем-то, модель, архетип для всего, что создано. Всё сущее создано по этой модели. Как говорят, допустим, «геном», – и по этому геному тиражируется. На самом деле геном – это буква на клавиатуре пишущей машинки. А вот сюжет «Войны и мира» – это не буквы на пишущей машинке, это не геном, это сюжет, это уже высокий порядок конструкта. Этот конструкт – Великое Существо. По нему создана масса всяких «романов», подобных «Войне и миру».
Великое Существо является, условно говоря, «лендлордом»[57]. Оно требует платы со всех нас – отражений его в этих зеркалах – за то, что мы существуем, за то, что мы живём на этих местах, на земле. Мы должны платить. И вот существуем мы, которые платим, существуют мытари, которые с нас берут, собирают. Вот власть имущие – это те, которые собирают с населения ресурс и передают его Сатане, Великому Существу. Ну, или Аполлону-Мусагету, сияющему с лирой, – не будем пугать словом «сатана», потому что оно имеет определённую коннотацию: опять же крылья, рога.
Приведу один, очень прагматичный, очень практический, но доступный пример. Государство – это единственная, скажем, компания или фирма, которая производит дебет. Вот все, даже спекулятивные, абсолютно на «воздухе» основанные мошеннические компании создаются для того, чтобы в конце года показать рост. А государство создаётся таким образом, что в конце года оно показывает всегда убыток. Почему? Например, государство печатает деньги. Нет таких денег, которые бы не дешевели. Они дешевеют с разной скоростью – они могут дешеветь внезапно, скачком, они могут дешеветь по капельке. Но и доллар, и юань, и фунт дешевеют. И дешевели в прошлом. Это природа денег: деньги, напечатанные государством, дешевеют. Что это означает? Это означает, что государство выпускает то, что называется promissory note: обязательство, расписка в том, что взято что-то в долг, – долговая расписка, долговое обязательство.
Эта долговая расписка стоит всё меньше и меньше. Некая масса денег вращается, а её надо пополнять и пополнять, потому что каждая бумажка соотносится всё более и более слабо, всё более она худеет по отношению к той массе физических предметов, которые она может купить. Вместо килограмма хлеба на следующий день – 950 граммов, потом ещё меньше и меньше, и это без видимых усилий, это природа. А куда идут эти «худения»? Непонятно. Но мы, как живущие под прессом государства, должны компенсировать этот зазор. Единица всё время дешевеет, и мы заполняем зазор кровью и потом, чтобы эта денежная масса, которая растёт в количестве, продолжала покупать всё то же самое известное количество товаров. Вот это заполнение куда-то исчезает, вот это усилие, идущее из нас, – оно энтропирует.
Что это – что же мы отдаём государству? Это наше жизненное время, которое определённым образом оценивается, и оно превращается в капитал. Этот капитал присваивается, этот капитал уходит. Но присваивается он кем? Не олигархами, не капиталистами – как бы печально это ни было слышать господину Марксу. Нет, на самом деле капиталисты отщипывают что-то, конечно: они такие же бедолаги, от которых точно так же отхватывают куски с боков и задницы, потому что это юдоль человеческая. Все люди платят своим жизненным временем. А государство – это просто оформленный механизм, который порождает дебет, который принуждает всех заполнять постоянно убывающую ценность тех знаков, в которых оценивается коллективный капитал.
Можно заменить бумагу золотом – не важно.
Дело в том, что труд был учитываемым временем во времена Маркса, который считал, сколько там рабочий проработал на заводе, сколько из этих часов идут на воспроизводство его и его семьи, сколько берёт капиталист, чтобы поехать в Куршавель, сколько пойдёт на воспроизводство производственного процесса, – это всё был подсчёт жизненного времени, проведённого за станком. А сегодня этого не нужно, сегодня всё жизненное время в этом обществе, которое стало «всебытием», является считаемым, и оно всё капитал, – даже у безработного. Потому что нет такой минуты у обычного человека, который находится в муниципальной квартире, предоставленной ему муниципалитетом, безработный лежит на койке и думает, где бы найти покурить, куда бы пойти с друзьями выпить пива, где можно найти лишний шиллинг на лишнюю кружку. Вот это время оценено, и оно является потребляемым. Почему, например, количество безработных не пугает Систему? Потому что каждый безработный даёт работу сотне человек: это социальные работники, это психиатрические лечебницы, это бюро по трудоустройству, это та же полиция, которая пресекает противоправные действия безработных, и так далее. Куча людей связана с государством как машиной по удешевлению стоимости этих денег, чтобы эти люди заполняли собой этот разрыв, эту пропасть. Куча людей работает, потому что один не работает.