Гейдар Джемаль – Познание смыслов. Избранные беседы (страница 32)
И теперь возлагают надежду на средний класс. Я в своё время с любопытством и с некоторым внутренним юмором прочёл книжку Кагарлицкого – не помню названия, но там главная идея была, что обнищавший средний класс поднимет восстание. Было очень смешно, потому что средний класс характеризуется тем, что это люди, которые напрочь лишены пассионарности, – и именно это и делает их средним классом. Они являются искателями комфорта, они ориентированы на потребление, на воспроизводство, на мечту о постоянном замкнутом жизненном цикле: «Мои дети пойдут тоже в колледж, и потом они пойдут тоже в офис…»
Да. Им наносят мощный удар: не будет колледжа для твоих детей, ипотека твоя, придётся отдавать денежки, и сам ты пойдёшь на свалку ночевать. Но будет ли из этого некий бунт и протест? Способен ли средний класс заявить какие-то претензии на власть? Нет. И вот почему: потому что среднему классу не приходит в голову, что власть связана с Танатосом. Власть и любовь к смерти – они тесно связаны. И если ты не любишь смерть, если ты хочешь только жить, то власть не про тебя.
У Гумилёва, который ввёл термин «пассионарий», есть подробная разработка иерархии пассионариев. На самом верху стоит тот, кто горит желанием принести себя в жертву. Дальше идёт великий авантюрист, который горит желанием завоевать, – не принести себя в жертву, а завоевать, – при этом он не боится гибели. Дальше стоят великие бандиты, полководцы и так далее, а внизу стоит, допустим, уже какой-нибудь наркоша, которого, когда он смотрит за окошко на светлый день и на улицу, кишащую народом, охватывает ужас при мысли, что надо выйти за хлебом, потому что сил на это у него нет, он находится в самом низу этой энергетической лестницы. Поэтому эта разработка – лучшее, что Л. Н. Гумилёв сделал в своей жизни. Всё остальное, все его рассуждения об этногенезе – игрушки. А вот именно эта классификация, идея пассионарности, – она рабочая, она гениальная. Там ухвачена тема Танатоса и уход от этого к жизни, и переход от жизни к неспособности с этой жизнью вообще иметь дело в самом конце. К сожалению, он воспринимал это всё как бы одним цветом.
Пассионарность есть двух типов.
Есть пассионарность тела – это смелость тела, в том числе идущая на крайние опасности. Это смелость тела, которая присуща сильным людям с улицы. Есть как бы такие «дворовые герои», которые собирают вокруг себя ватаги, становятся естественными лидерами, но обычно плохо кончают, и они не знают, зачем они берут всё под контроль, но они знают, что они хотят власти. Власть, естественно, к ним идёт, они оплачивают это перманентным риском и потом получают пулю или нож.
Есть пассионарии ума. Пассионарий ума – это визионер, который прорывается сквозь пелену обычной логики, который видит на самом деле фундаментальные бездны, скрытые от обычного человеческого разума, но который горит этим визионом в своём кабинете. На улицу ему тяжело выйти, а если выйдет, то его побьют, – и это будет очень мучительно и оскорбительно для его высокого разума, потому что он получил в зубы даже не от серьёзного человека, а от плохой шпаны.
Но потрясающа возможность объединения и тех и других. Вы Македонского упомянули. Это классический пример соединения пассионария ума и пассионария тела. Потому что в том, что Македонский был пассионарием ума, никакого сомнения нет: это был ученик Аристотеля – дальше ехать некуда, выше не прыгнешь. Более того, он был в полемике с Аристотелем, а это делает его не просто учеником, а именно пассионарием.
Нет, он не был труслив. Я хотел его вторым назвать.
Возможно, такой случай был, но это означает, что он очень чётко владел собой, очень был холоден и к тому же прекрасно понимал, что было бы абсолютным идиотизмом рисковать получить от грабителя пулю. Не просто от какого-нибудь белого террориста из подполья, а от какой-то шпаны получить пулю, когда колоссальный проект в руках. Мы знаем, что очень многие серьёзные люди, оказавшись в зависимости от какой-то шпаны, которые даже не подозревают, с кем имеют дело, говорили: «Отдайте, отдайте то, чего они хотят», но потом они, конечно, разбирались с ними.
Но Ленин был не трус. А почему он был не трус?
Во-первых, он приехал в гущу событий, узнав о Февральской революции.
Он забрался на броневик, он вышел на балкон Кшесинской. А это ещё хуже, потому что он просто выступал перед людьми, идущими по улице, и выступал день за днём, и любой мог бы вытащить браунинг из кармана и достать его. Потом, когда его Керенский начал искать, уехал в шалаш в Разлив с браунингом в кармане. Его вытащила партия и заперла в Выборге с телохранителями, чтобы вступить в соглашение с Временным правительством и начать подготовку к Учредительному собранию. Узнав об этом, он, нацепив парик, с браунингом опять же, обманув свою охрану, приезжает и врывается в партийную явочную квартиру, как раз когда идёт беседа с эсерами о том, как будут делить места в Учредительном собрании. И просто разгоняет это всё. Ленин отнюдь не трус. Но трус бы и не смог жёстко рулить такими людьми, которые были вокруг него. Он же их строил своей харизмой. Сталина строил, который ему мешки с «эксов» носил. Стал бы Сталин, который рисковал жизнью в кавказских эксах, трусу носить мешки с деньгами? Нет. Ленин был тоже пассионарий ума и тела.
Потенциально всё же есть прообраз той элиты, которая придёт требовать своё, – именно та, которая поднимается после 1991 года. Это именно пассионарии ума и тела, которые это соединяют в себе. Это люди, которые несут в себе Танатос, и это, конечно же, аристократы. Но не «аристократы» старого образца, не какие-то банальные рабовладельцы или помещики крепостные. Это новые аристократы, которые несут на себе бремя обязанности перед людьми, которые защищают людей, а не имеют их.
Революционное неравенство: кто заменит пролетариат в роли «гегемона» (продолжение)
Эта тема не так проста, как могло бы показаться. Она не решаема с ходу, потому что прежде всего требуется определить само понятие. Что означает «гегемон»? Гегемон ведь действует не в безвоздушном пространстве. Гегемон в определённой ситуации, в определённом общественно-политическом контексте осуществляет свою гегемонию над кем-то. Скажем пролетариат, который был для нас примером изначально, был гегемоном при социализме и осуществлял свою диктатуру над «непроизводительными» классами. Над бывшими эксплуататорами, но не только: трудовая интеллигенция, крестьянство – над ними тоже диктатура. Потому что «диктатура пролетариата» – а не «пролетариата и крестьянства» или «пролетариата, крестьянства и прослойки в виде интеллигенции». Диктатура одного пролетариата. А все остальные были объектами этой диктатуры.
Хорошо, а был ли кто-то, претендовавший на роль гегемона до этого?
Если мы посмотрим немножко назад – не пускаясь в историю, просто чуть-чуть открутим в рамках понятия, – то буржуазия рвалась к тому, чтобы стать гегемоном. Но у неё это не получилось принципиально, потому что она вынуждена была противопоставлять своим оппонентам – феодализму, абсолютистской монархии – идею демократии. Правда с имущественным и гендерным цензом: до середины ХХ века во многих странах Европы женщины не допускались к выборам. Но тем не менее – демократия, причём электоральная. Тут какая может быть диктатура?
Если мы ещё открутим, то мы попадаем в феодализм. При феодализме можно было говорить о некоторой диктатуре – специфической, особой, – потому что там силовые структуры и класс, осуществлявший диктатуру, совпадали. Ведь дворянское сословие – это воинское сословие. Не служиво-бюрократическое, а именно воинское, обладающее независимостью, группирующееся вокруг своего лидера, который являлся коронованным носителем благодати, помазанником божьим, который в германских племенах, разрушивших Римскую империю, поднялся из племенных германских вождей. Это очень интересный, глубокий феномен, потому что вся история Европы – это борьба воинов против жрецов, торговцев и мелких производителей, которую они проиграли. Воины в Европе проиграли. Но в те времена действительно диктатура реально осуществлялась теми, кто на неё претендовал, – от их имени, непосредственно ими самими, и они же были как раз сами силовой структурой.