Мы знаем, что в нормальном состоянии биологические виды не могут давать продуктивного воспроизведения, кроме близких. Но «близость» эта ограничена очень сильно. Например, лошадь с ослом дают непродуктивное потомство: ни мулы, ни лошаки не воспроизводятся, их всё время надо скрещивать снова и снова. Есть заводы по производству мулов, потому что мулы не дают потомства. Далее, лисица с собакой не дают потомство, но волк с собакой даёт. А лисица, которая принадлежит к псовым, не даёт потомства.
Я считаю, что в первоначальные времена не было возможности метизации до прорыва сверхъестественного фактора, то есть явления Адама, а явление Адама – это явление архетипа в антитезе к Бытию.
Кто такой Адам (мир ему)? Это пророк, он является материализованным архетипом человека, но заряженным миссией, которая направлена против Бытия, то есть она сюжетна. И он является как архетип – с одной стороны (модель человеческих существ, которые здесь из глины), но, с другой стороны, он уникален тем, что в него вложена частица Духа Божьего. Эта частица – чёрное зерно невозможного. Его глиняная фигурка проткнута, и там есть полость, в которой нет ничего, – оппозиция всему. Не то чтобы в него вложено «нечто», а в него вставлена рана, которая в оппозиции ко всякой субстанции, – пузырь, который в оппозиции ко всякой воде.
И он, являясь как архетип, делает возможным коммуникацию всех биологических видов между собой, коммуникацию ещё и на продуктивном уровне. И тогда возникает очень сложная динамика, потому что, как только люди могут совокупляться и воспроизводиться, между ними возникают сразу же исторические отношения. Вот, например, орангутанги, – с орангутангами не вступают в исторические отношения, их отстреливают, делают чучела; с туземцами вступают в исторические отношения, и возникают колонии, метисы. С того момента, как неандерталец и кроманьонец могут образовывать совместное потомство, между ними возникают исторические и социальные отношения. Я думаю, что фундаментальные основы неравенства на кастово-биологической основе были заложены именно там.
В иудейской традиции есть то, что А. Дугин описал как «сжимание Всевышнего и на периферии»…
У православных это называется истощение: творение – есть истощение Бога через самоотдачу, через излияние любви и так далее. На мой взгляд, это всё инфернальные вещи. Они очень субстанционально воспринимают всё это. «Бог – есть любовь». Но любовь – это жертва, понятно. Любовь – это самопожертвование, это излияние. Но это и нечто большее. Если вдуматься в смысл, которое придаётся слову «любовь» христианами, то они имеют в виду благость существования и гарантированность того, что это существование оправдано, защищено и имеет смысл, и что не будет окончательного расчёта ни с кем, то есть все будут спасены. Бесконечность спасения. Невозможность не спастись. Невозможность того, что кто-то получит «неуд» в итоге. Вот это есть любовь как финальный метафизический трансцендентный оптимизм.
Но Флоренский говорит, что дело не так просто. Потому что Бог любит всех. Но с точки зрения тварей – тех, которые не любят Бога, – нельзя допустить, чтобы они были бы прощены. Есть невозможность невозможности «всеобщего спасения», а есть возможность невозможности «всеобщего спасения». И они как бы диалектически сочетаются и так далее.
В принципе, меня эта диалектика шокирует лобовой инфантильностью. Потому что проблемы абсолютной реальной метафизики (холодной и страшной) сводятся на уровень внутрисемейных отношений, психологических, межмонадных отношений. Это примерно так, как если бы занимались исследованием высшей математики и превратили бы это в некую психоаналитическую драму: теоремы превратились бы в некую психоаналитическую драму взаимоотношений между числами, категориями. То есть ввести категорию любви и прощения в высшую математику. Конечно, здесь волюнтаризм очень человеческого плана – то, что называется «бхатизм», то есть душевность.
…Вообще Флоренский, Булгаков, православные «неоплатоники» – у всех одни тексты: они все привязаны к Бытию как к единственной реальности, как к единственному утверждению. Причём интересно, что парадоксальным образом Флоренский, как я уже цитировал чуть раньше, допускает конечность Бытия. Но, между прочим, это корреспондирует с геноновской оценкой, потому что у Генона есть упоминание «тьмы внешней». Однако он говорит, что «внешняя тьма» – это то, где пребывает «ошибка, которая не существует». То есть абсолютное утверждение включает и покрывает собой всё, кроме «ошибки». А эта ошибка есть та «тьма внешняя, где скрежет зубовный». Очень интересная идея.
Есть встречная мысль, что Бытие является ошибкой, целенаправленно допущенной Мыслью Всевышнего. То есть не «внешняя тьма» – ошибка, а на самом деле манифестированная реальность, вообще тотальная реальность фундаментально базируется на концепции «ошибки», но эта «ошибка» заложена в Замысел. То есть она нуждается в коррекции, она как бы взывает к коррекции. И именно об этом говорится в Сунне: Махди (да ускорит Аллах его приход) наполнит землю справедливостью, как она была наполнена зульмом. Почему она была наполнена зульмом, то есть гнётом? Потому что она изначально организована как ошибка.
Мы здесь имеем дело с двумя зеркально противоположными, взаимоотрицающими мировоззрениями: там, где для одного абсолютное Зло, там для другого – последнее утверждение, и наоборот.
Кстати, Хайдеггер говорил: «А почему мы считаем, что скука, печаль, тоска, любовь – это человеческие качества? А почему бы не посчитать, что это качества богов, которые человеку немного перепали?»
Ну, это художественно – «почему бы не посчитать…» Я не думаю, что в серьёзном дискурсе может быть позиция «а почему бы не посчитать», – и при этом ссылка на такую неопределённую категорию, как некие «боги». Я считаю, что любое такое состояние надо вскрывать как результат некой трансцендентной логики. Вот скука, как я сказал, это эффект господства не-Я над Я, которое не позволяет этому Я проявиться даже в зародыше. И концептуально это имеет обеспеченность категориальную.
Во-первых, мы можем легко отослать нас к опыту не-Я. Во-вторых, каждый из нас имеет ощущение правдивости того, что это не-Я в какой-то момент заполняет нас, не оставляя некоего внутреннего острова, куда мы могли бы уйти и найти там убежище. Когда у нас есть некое внутреннее убежище, где мы можем скрыться от не-Я, то это всё-таки уход от того состояния, которое определяется словом «скука». Поэтому человек и ищет всякие заглушки типа хобби, для того чтобы найти эскапизм, заднюю дверцу от категории это. И поскольку здесь мы оперируем, с одной стороны, в рамках диалектической идеи, – при этом она, с другой стороны, опирается на экзистенциальный опыт, – то методологически это интересно. А если сказать, что «давайте представим, что скука – это производное от состояний неких существ, а к нам это перепало», – да, это будет Мамлеев, но это не будет философия.
Бесконечность ощущает ли себя как тотальность, и знает ли она о своей конечности?
Бесконечность есть чистое отрицание. Дело в том, что все те состояния, о которых мы говорим в данном случае, – «невозможное как отрицаемое», «бесконечность как отрицающее» и «Бытие как возникающее из несамодостаточности бесконечного», – это всё на самом деле последовательное состояние сокрытия главного – изначальной Мысли Всевышнего.
Если изначальная Мысль является мыслью, имеющей своим предметом то, что не может быть равно самому себе, то первый же шаг внутри этой Мысли есть её сокрытие в состояние невозможного. То есть состояние невозможного есть определение того, о чём эта Мысль. Допустим, мы говорим не то, о чём эта Мысль, а мы говорим: эта мысль о том и такова, что она невозможна. Невозможность есть характеристика этой Мысли. Но это первое сокрытие.
Но поскольку сама по себе невозможность тоже такова, что она не может быть равна себе и предъявлена как таковая, то она скрывается в том, что она есть то, что отрицаемо, то, что подлежит отрицанию «при любой погоде», это абсолютно отрицаемое, это то, что не может быть (невозможное) и оно отрицаемо. И дальше это отрицаемое скрывается в том, что отрицает, – отрицающее. Отрицающее – это та форма занавеси (практически на поверхности, близко к зрителю), которую оправдывает и мотивирует то, что отрицаемого нет. Отрицаемое скрыто в отрицающем. Это отрицающее имеет характер апофатического бесконечного, которое ничтожит любую определённость: всё, кроме себя. При этом скрывается то подлинное отрицаемое. Она как бы отрицает всё, имея в виду отрицаемое главное – невозможность. Но отрицает она всё. И поэтому, будучи не самодостаточной, поскольку бесконечность, как коса эксплозивная, отрицает всё, не имея собственного содержания, – то благодаря тому, что она не самодостаточна, возникает конечное, которое тут же ничтожится. Прорастают грибы конечного, которые тут же этой косой ничтожатся. Но это конечное, в «соборном» таком, межзеркальном плане, даёт в эффекте интегрированное, комплексное Бытие. То есть бесконечное отражение конечного в зеркалах создаёт эффект громадного присутствия, светового манифестированного присутствия. Но в это световое манифестированное присутствие включена и возможность отсутствия любого из конкретных феноменов.
