Гейдар Джемаль – Давид против Голиафа (страница 15)
Традиционный авторитет основан на презумпции прямой связи между клерикальным порядком и Божественным Бытием. Этот авторитет сегодня ушел в тень. На первый план вышло демагогическое восстановление древнеримского лозунга: «Глас народа – глас Божий». «Народу» подсовывают фигуры и институты, якобы легитимизированные его собственным выбором. Однако стоит этому «обожествленному» народу поставить под сомнение то, что он якобы инвестировал легитимность в давящую его систему, как на него обрушиваются дубинки, а то и пули со стороны бюрократов в погонах, силовиков, защищающих «доступ к телу». Сегодняшний «авторитет» режимов покоится на всеобщем страхе, жупеле терроризма, призраке гражданской войны и лишен всякого независимого критического содержания. Авторитет же Церкви поддерживается за счет ее мнимой выведенности за скобки мирских дел.
4.2. Кризис политической цели и политического проекта
Типичной характеристикой предвыборных программ и речей политиков является их безусловный отрыв от реальных проблем повседневности и от принципиальных вопросов, связанных с теми модальностями сознания, которые отражены в политических клубах. Иными словами, в политическом дискурсе – и справа, и слева – густой туман лжи скрывает как высокую философию, так и конкретную правду и детали происходящего на улице. Политики, опираясь на СМИ, ведут с обществом как с плохо управляемым ребенком игру: предъявляют ему вымышленные проблемы, высосанные из пальца угрозы, а если нужно, то сопровождают это сценическими постановками на потребу медиа в качестве иллюстраций – преступления, взрывы террористов и т. п. Политическим сегодня является всё – от семейного скандала до спортивных успехов. Таким образом, политика успешно разведена со своим главным содержанием, а политическим проектом становится партийное обещание, понятное только узким специалистам и не интересное вообще никому. Так, партия может обещать в качестве глобальной и величественной цели снижение процентной ставки по ипотечным займам, причем в масштабах, которые важны скорее для статистики, нежели для живых людей.
4.3. Кризис протеста
Изначальная двойственность человеческой природы всегда генерировала протест. С одной стороны, человек загружен матричным сознанием цивилизации, внутри которой он становится человеком, с другой – его ноуменальная совесть, апеллирующая к безусловному, протестует против лжи, на которой построена априори любая цивилизация. Тысячелетиями протест носил религиозный характер.
Либералы оседлали могучую энергию духовного несогласия и через доктрину Гегеля-Маркса об отчуждении и дегуманизации предъявили протестным силам квазирелигиозную версию глобального мировоззрения, в которой глобальные цели были подменены, а расстановка акцентов искажена. Со всей неизбежностью это повело к крушению леволиберального мировоззрения, системно организованной частью которого являлся марксизм. Но худо-бедно последний все же давал возможность договориться в рамках своей знаковой системы самым различным силам, не исключая и радикалов, вынужденных пользоваться этим языком. Сегодня энергетика мирового протеста лишена единого языка и единой мировоззренческой системы референций, которая позволяла бы координировать усилия разнородных протестных сил по всему миру. Это совпадает с общим кризисом либерализма, в результате которого на передний план в официальном истеблишменте выходит его крайне правый фланг, иногда апеллирующий к фашистскому популизму… А с другой стороны, радикалы, махнув рукой на субкультурные движения альтерглобализма, все больше тяготеют к возврату на религиозную платформу критики существующих порядков.
4.4. Кризис территориальной иерархии суверенитетов и вассалитетов
Суверенитет – юридический наследник феодальной эпохи. Национальные государства, сложившиеся в XVIII–XIX веках, за ничтожным исключением, управлялись монархом. К началу XVIII века вся Европа управлялась единым семейно-родовым кланом германских принцев, а большая Евразия – альтернативным семейно-родовым кланом Тимуридов (тюркских ханов – потомков Тамерлана), связанных к тому же еще и с Чингизидами. Таким образом, за чересполосицей феодальных суверенитетов скрывался своеобразный глобализм «семейного типа». Исключением не стала и Российская империя, в которой под видом русской боярской фамилии Романовых правили все те же германские принцы. Исход Первой Мировой положил конец этой идиллии. Принцы спрятались за выкаченными на колесах парламентов и партий турусами демократии. После этого суверенитеты утратили свое функциональное назначение: охранять феодальные права династий – и превратились в повод для национал-демагогов претендовать на международные политические статусы для своих народов, а точнее, их брендов. Хозяев жизни это никоим образом не устраивает. Поэтому сегодня поставлен вопрос о конце национального государства. Кому-то может показаться, что такой ход вводит нас в постгосударственную эру. Не тут-то было! Государство, как мы помним, есть паразитический институт разрыва обратной связи между управляемыми и управляющими. Территориальный принцип оставляет хотя бы тень возможности для ограниченных данной местностью электоратов предъявлять претензии территориально избранным политикам. Однако стирание границ лишает смысла избирательную систему. Новое кочевье, глобализация миграционных потоков убивают муниципалитет и земство. Но государство остается в виде международной бюрократии, которая не отвечает перед населением вообще и подчиняется только политическому клубу, объединяющему традиционные элиты.
4.5. Кризис участия и обратной связи (конец иллюзии единого общества)
Во времена фараонов цивилизация давала концепцию человеческого единства в рамках цивилизационного проекта. Самый последний земледелец имел отношение к фараону хотя бы как бесконечно малое от него. Леволиберальный дискурс, положивший в свою основу концепцию пролетариата и сделавший ставку на борьбу классов, сильно подорвал иллюзию единого общества, сходящегося на общей цели. Сегодняшние политтехнологи активно пытаются представить постмарксистский и постсоциалистический мир еще и как постклассовый. Однако для этого остается все меньше аргументов. В большинстве регионов мира стремительно дискредитируется национализм как точка сборки. Национализму бросают вызов землячества и диаспоры мигрантов, старые местные сепаратизмы (ирландцы, баски, албанцы, курды и т. п.). Наконец, обостряющееся социальное противостояние верха и низа. Вторым после национализма ответом на вызов теории классовой борьбы стала встречная теория «открытого общества», либеральной демократии. Однако по мере глобализации резко сокращается целесообразность демократической демагогии и электоральной процедуры, вместо которых приходит прямое администрирование и силовой прессинг.
В условиях, когда Фукуяма рассуждает об излишках населения Земли, Поппер становится ветхим и смешным. Пока еще мегаполисный обыватель, затуманенный спортивной картинкой и все еще действенным супер-эго, не готов воспринять второе издание классовой борьбы в постмарксистском неорелигиозном изложении. Однако иллюзия единого общества с единой общечеловеческой задачей «всем жить хорошо» доживает последние дни.
4.6. Кризис смыслового представительства политических партий
Сегодняшняя парламентская партия – это инструмент либерального клуба, через который либералы тянут щупальца либо к мозгам традиционных элит, пытаясь продать им себя подороже как союзников, либо к мозгам молчаливого большинства, предлагая себя в поводыри слепых посреди чуждого враждебного мира. Платформа этих партий, скорее, определяется социальными психологами и выверяется с точки зрения электоральных идиосинкразий, в то время как лидеры ничем не отличаются от звезд шоу-бизнеса. Современные политические партии входят в конфликт с растущими амбициями международной бюрократии, которая создает такое пространство управления, где партийной организации практически нечего делать. Именно поэтому национально ориентированные правые либералы становятся бастионом сопротивления любым наднациональным региональным слияниям типа ЕС.
4.7. Крах правой идеи