Гэй Тализ – Фрэнк Синатра простудился и другие истории (страница 52)
Тем молодым нью-йоркским репортерам, кто особенно лихо писал, старшие в то время не доверяли: они подозревали, что такие «писатели» готовы пожертвовать фактами ради красного словца, поэтому им, как правило, доставались прогнозы погоды, или парады, или ситуация в зоопарке Бронкса или цирке… начальство рассчитывало, что даже если молодежь малость приукрасит цитаты, клоуны и звери не станут заваливать жалобами отдел писем.
При Розентале, разумеется, все изменилось. Теперь материал должен был быть не только исчерпывающим и достоверным, но и написанным, не просто составленным. В результате некоторые обиженные старожилы, которые проигрывали молодым в искусстве письма, принялись распространять слухи о том, что новая редакционная политика якобы приветствует «привирание» в сюжетах. А когда Розенталь давал репортеру «проектное» задание со всеми вытекающими – три-четыре дня сбора информации, тщательное выстраивание фактов для формирования нарратива – на него сыпались обвинения, что якобы он пытается превратить ежедневную газету в журнал.
Еще большую непопулярность у старожилов в то время заслужил заместитель Розенталя, которого он выбрал из всей редакции, – долговязый Артур Гельб, настоящая башня под высоким напряжением. Его не любили за избыток «диких» идей. Каждое утро, прибыв на поезде из Уэстчестера, Гельб, высокий и худой, вихрем врывался в отдел городских новостей и вбрасывал по двадцать – тридцать новых идей: у кого взять интервью, чьи наводки проверить, в какие уголки заглянуть, над какими большими историями поработать (иногда это требовало недель труда). Порой идеи были блестящими, большинство заслуживали внимания, некоторые и впрямь были дикими, и все требовали огромных усилий. Поэтому те газетчики, кто не отличался большими амбициями, стоило им увидеть, как Гельб вылезает из-за стола и оглядывается вокруг, спешили спрятаться в туалете или в закутке, где стояли словари.
Естественно, больше всего идей Гельба доставалось молодым и активным; он их буквально гипнотизировал, доверительно что-то нашептывая, обнимая за плечи, разгуливая с избранником по проходу, прикрывая рот рукой: подразумевалось, что идея столь оригинальна и дорога Гельбу, что не дай бог прознают другие репортеры – будут завидовать избраннику. А прежде чем юный репортер опрометью кидался выполнять задание, Гельб снова шептал ему: «Запомни, в этом сюжете мы особо заинтересованы» – намек на то, что идея принадлежит Розенталю, а может быть, даже Дэниэлу или Катледжу, поэтому репортер обязан расстараться, как никогда. Репортер убегал, а Гельб шел к следующему, клал руку на плечо другому парню и снова шептал: «Запомни, в этом сюжете мы особо заинтересованы».
Позже Розенталь и Гельб (за глаза их часто называли «Розенкранц и Гильденстерн») прочитывали готовые тексты страницу за страницей, выверяя, на месте ли все нюансы, освещены ли события под всеми нужными углами, выясняли, не зализал ли текст слишком сильно один из редакторов Бернстайна; время от времени, чтобы избежать вымарывания целых абзацев, Розенталь шел лично сражаться с Бернстайном.
Если Розенталь был особенно доволен статьей, автор получал записку с поздравлением. Кроме того, заведующий отделом городских новостей методично выбивал из Дэниэла и Катледжа дополнительные средства на прибавки своим любимцам. Одной из его восходящих звезд был Рэймонд Эппл-младший – вряд ли он завоевал большую популярность у старой гвардии, когда те узнали, что спустя всего несколько месяцев в команде Розенталя он уже получал 350 долларов в неделю.
Если так и было, он заслужил. Круглолицый, с ежиком на голове – ни дать ни взять располневший кадет – Эппл трудился как проклятый, бегал без остановки так, что к двум часам дня рубашку на нем можно было выжимать, и никогда не отказывался от идей Гельба, по крайней мере сразу. В итоге Эппл приносил в газету больше, чем кто-либо другой из команды Розенталя. Но не это беспокоило старожилов – они признавали, что Эппл может слепить крепкий сюжет и красиво изложить его: нет, их сбивал с толку невиданный энтузиазм Эппла ко всему, что ему поручали, будь то нудное заседание бюджетной комиссии, интервью с налоговым комиссаром или репетиция предвыборных речей Бобби Кеннеди, а еще навязчивое желание по возвращении с задания поведать всем сотрудникам отдела обо всем, что он видел, слышал и пережил. Однажды, вернувшись со съезда Демократической партии в Атлантик-Сити, он взахлеб рассказывал о том, как Этель Кеннеди, подкравшись к нему сзади, ущипнула его за задницу.
Многих сотрудников заразил тот энтузиазм, который пестовали Розенталь и Гельб, и вскоре страницы «Times», посвященные жизни города, пестрели длинными, пытливыми материалами о нью-йоркских больницах, о гомосексуалах, о межрасовых браках, о букмекерах. Эксклюзивная история о том, как ночью в Куинсе убивали девушку, а тридцать восемь человек слышали ее вопли, и никто пальцем не шевельнул, повлекла за собой вереницу колонок и новостных историй о «безучастности» ньюйоркцев. (Никто, однако, не задумался, что, возможно, не будь ньюйоркцы равнодушны к крикам по ночам, к кричащим заголовкам, к тем, кто кричит, разжигая ненависть, город погрузился бы в бездну хаоса и политических убийств, так что людская безучастность к смерти одних, возможно, позволяет сохранить жизнь других.)
Так или иначе, искра, которую жаждал высечь в отделе городских новостей Катледж, и которую успешно раздули Розенталь и Гельб, дотла спалила предвечернюю игру в карты – теперь все бегали, выискивали, писали и переписывали. Вслед за картами пала и традиция желать «доброй ночи»: Розенталю было глубоко плевать, когда его репортеры приходят и уходят, главное – сдать текст. Третьим результатом стало то, что национальные и зарубежные бюро, прежде бесспорно превосходившие Нью-Йорк, теперь почувствовали себя неуютно: за место на первой полосе пришлось конкурировать не на шутку.
Национальный редактор Клод Ситтон тоже выжимал теперь все что мог из своих репортеров, особенно таких, как Рой Рид, отрабатывавший расовые демонстрации на юге США – Ситтон и сам в бытность репортером фокусировался именно на этой теме. Когда в Миссисипи застрелили Джеймса Мередита, фото распростертого на дороге активиста передали по телеграфу в Нью-Йорк; Ситтон схватил снимок, внимательно изучил и спросил: «А почему Роя Рида не видать?»
На Тома Уикера в Вашингтоне наседал человек Дэниэла – Гаррисон Солсбери, вечно укорявший главу бюро в недостатке эксклюзивных материалов. Позже в Нью-Йорке принялись обсуждать, а не стоит ли сместить Уикера с поста шефа бюро. В Вашингтоне Солсбери невзлюбили еще больше – Дэниэла тоже, но по касательной. Солсбери теперь называли «Распутиным» при исполнительном редакторе.
Уикера стойко защищал Джеймс Рестон, но Нью-Йорк не ослабил натиска. На вашингтонское бюро обрушились обвинения в фаворитизме по отношению к их друзьям из правительства, а самого Уикера ругали и за плохое руководство, и за репортажи. Он не приносит эксклюзивов, говорили они, не уточняя, впрочем, какие именно эксклюзивные истории Уикер упускал и откуда должен был их выуживать, когда эксклюзива нет ни у кого. Нью-йоркские редакторы подчеркивали, что Рестон в молодые годы поставлял много уникального материала, но сам Рестон тут же возразил, что тогда Вашингтон был совсем другим: только закончилась война, то и дело появлялись новые государства, новости лежали на поверхности. А теперь, говорил он, Вашингтон – это город одного человека, Джонсонвилл; и если бы Уикер переживал об атаках Нью-Йорка, он бы только и делал, что освещал все телодвижения и настроения президента.
Больше года Нью-Йорк бодался с Вашингтоном; кое-кто из столичного бюро жаловался, что Нью-Йорк не может простить независимости, какой пользовались Крок, а потом Рестон, и заставляет Уикера расплачиваться за нее.
Еще в июле 1966‑го центральные власти были решительно настроены убрать Тома Уикера из Вашингтона. Если Артур Крок выйдет в отставку – ведь ему в ноябре исполнится восемьдесят, хотя внешне он так же бодр, как когда пришел в «Times» в 27‑м, – Уикеру как раз получилось бы дать колонку на первой полосе.
Но внезапно у Нью-Йорка круто изменились планы. То ли там осознали, насколько подорван моральный дух Вашингтона, то ли не нашли лучшей кандидатуры для замены, но нью-йоркские редакторы пошли на попятную. Уикеру сказали, что он и останется главой бюро, и будет писать колонку. Уикер был доволен, хотя кабинетные войны его порядком измотали. Катледжу он заявил, что не хочет руководить бюро, находясь под постоянным давлением. Нельзя эффективно управлять филиалом «Times» в Вашингтоне, если тебя воспринимают как «парня Рестона» или кого-то еще – все должны знать, что за тобой центральный офис и сам Тёрнер Катледж. Уикер высказал все это – и получил заверение, что Нью-Йорк за него стоит горой.
Тем временем отдел городских новостей сотрясли новые слухи. Солсбери уехал. Его стол занял Розенталь. Гельб перебрался за стол Розенталя. Розенталь теперь считался явным «номером три» в редакции после Катледжа и Дэниэла. А где же сам Дэниэл? И где Катледж? Кто за главного?
Слухи клубились в редакции все лето – возможно, масла в огонь подлила кругосветная командировка Солсбери, который решил после четырех лет на административной должности вернуться к журналистской деятельности. Редакция бурлила.