Гэй Тализ – Фрэнк Синатра простудился и другие истории (страница 44)
Одним из первых среди высокопоставленных особ Катледжа поддержал Герберт Гувер, который был министром торговли и в 1927 году отвечал за ликвидацию последствий катастрофического наводнения на Миссисипи. Катледжа послала туда мемфисская газета «Commercial Appeal». В 1923‑м он покинул родной штат Миссисипи и уехал в Мемфис на поезде зайцем, c двумя долларами и семью центами в кармане. И вот теперь, спустя четыре года, вышел в люди благодаря яркому репортажу о наводнении. Сирота Гувер любил инициативных молодых людей и был настолько очарован Катледжем, что написал о нем хвалебное письмо Адольфу Оксу, владельцу и издателю «The New York Times». Тем не менее в штат Катледжа взяли только в 1929‑м, после того как Гувер стал президентом.
На Артура Крока Тёрнер тоже произвел впечатление, и в 1936‑м, когда Кроку исполнилось пятьдесят, а Катледжу – тридцать пять, Крок намекнул ему, что не намерен всю жизнь торчать в Вашингтоне, а Катледж – самая подходящая кандидатура на пост главы бюро. Катледжу, разумеется, намек очень польстил, но Крока он по-прежнему величал «мистер Крок» и не делал попыток перейти с ним на дружескую ногу. Отношения стали еще чуть более прохладными, когда Крок узнал, что о Тёрнере Катледже с восхищением отзывается президент Рузвельт. Крок не любил Рузвельта, причем взаимно; отчасти это было связано с тем, что Крок после 1936 года ополчился на «Новый курс», а отчасти – с более ранним эпизодом перед инаугурацией Рузвельта в марте 1933‑го. Рузвельт заподозрил Крока в попытке посредничества между ним и другой фигурой по некоему вопросу, который Рузвельт призван был решить после избрания президентом. Тому человеку, считал Рузвельт, вовсе не нужна протекция Крока, он вполне мог обратиться к кандидату в президенты напрямую, и Кроку нечего было лезть в эти дела, изображая важную персону.
После Национального съезда Демократической партии 1936 года, возможно, для того, чтобы принизить Артура Крока, президент Рузвельт сказал Катледжу, что он может проверять или получать информацию непосредственно у президента; другими словами, он предложил Катледжу прямую линию связи в обход Крока.
Катледж почувствовал неловкость и тут же отправился к Кроку, рассказав ему обо всем; еще он поделился с Лайлом Уилсоном, близким другом из «United Press». Катледж хотел показать Кроку, что не собирается вести двойную игру, но на всякий случай поведал все другу, не работающему в «Times» – и правильно сделал. Потому что потом Крок перевернул все с ног на голову (по крайней мере по словам Катледжа) и пустил слух, что Катледжа предложение Рузвельта весьма заинтриговало. Катледж при поддержке Лайла Уилсона сумел опровергнуть подозрения Крока и заявил, что нисколько не заинтригован, а напротив, оскорблен и даже напуган действиями Рузвельта.
Антипатия Рузвельта к Кроку, по сути, касалась и других в «Times», в том числе Артура Хейза Сульцбергера, который после смерти в 1935 году тестя Адольфа Окса стал издателем этой газеты. Рузвельт рассчитывал немного умерить независимость «Times» в то время, когда наследникам мистера Окса пришла пора выплачивать налог за вступление в права. Президент ожидал, что семья Окс будет вынуждена продать часть своих акций «Times», чтобы собрать необходимую сумму.
Но когда семья продала часть привилегированных акций вместо обычных, Рузвельт очень расстроился и поведал об этом кому-то из своих конфидентов в Сенате. Кое-кто из редакторов газеты счел тогда и до сих пор считает, что нелюбовь Рузвельта к «Times» была вызвана исключительно тем, что ему не удалось взять ее под свой контроль. Действующие президенты редко верят в свободу прессы: Трумэн не верил, и Эйзенхауэр, и Кеннеди, и Джонсон; не верят и большинство издателей, включая издателей «Times», когда на карту оказываются поставлены их личные интересы – и любой автор, который берется за биографию издателя, узнает об этом неверии.
Во всяком случае, Тёрнер Катледж так и не стал руководителем вашингтонского бюро «The New York Times». Артур Крок, который в 1936‑м уверял, что не намерен всю жизнь торчать в Вашингтоне, все еще сидел там тридцать лет спустя. В 38‑м, после того как он обвинил администрацию Рузвельта в том, что она предоставляет «негласные привилегии лояльно настроенным обозревателям», Крок внезапно удостоился эксклюзивного интервью с президентом Рузвельтом, за которое получил Пулитцеровскую премию. А Катледж почувствовал, что карьера его застопорилась: он бился головой «об днище кресла Артура Крока», как он однажды описал эту ситуацию другу. Зимой 1941‑го сорокалетний Катледж ушел из «The New York Times». Он уехал в Чикаго, где стал главным корреспондентом, а позже главным редактором «Chicago Sun». Но еще до его ухода Крок позвонил Сульцбергеру в Нью-Йорк и сказал издателю, чтобы тот не сжигал мосты за Катледжем: он, скорее всего, вернется.
К 1941 году Клифтон Дэниэл уже уехал из Роли и работал в «Associated Press». Он успел попытать счастья в Нью-Йорке весной 37‑го, но его отвергли все ежедневные газеты, кроме «World-Telegram», а туда на зарплату тридцать пять долларов в неделю он сам не пошел, потому что в Роли получал на десять долларов больше. Собеседование в «Times» было коротким, и отказ его не особенно огорчил. «Конечно, я знал про "The New York Times", – объяснял он позже, – однако не испытывал благоговения. Сознавал, что работать там почетно, но, откровенно говоря, не рвался туда».
Журналисты, чьи статьи он регулярно читал в то время, работали в вечерних газетах либо в «Herald-Tribune». К примеру, Гарри Аллен Смит и Джозеф Митчелл; последний в 1929‑м окончил Университет Северной Каролины и впоследствии стал непревзойденным репортером журнала «The New Yorker». В «Times» всегда работало много прекрасных репортеров и почти ни одного хорошего писателя; заметное исключение составлял Мейер Бергер[82], но находились люди, которые и его недооценивали; так, один редактор вечерних новостей как-то сказал ему: «Майк, не выйдет из тебя газетчика».
Когда агентство «Associated Press» предложило Клифтону пятьдесят долларов в неделю, он тут же согласился и следующие три года – с 37‑го по 40-й – работал в нью-йоркском и вашингтонском отделениях, а в ноябре 40‑го, в двадцать восемь лет, когда его темные волнистые волосы уже начали седеть, отправился от «AP» в Швейцарию на корабле, где среди пассажиров была леди Джерси, сногсшибательная голубоглазая блондинка, которая прежде была замужем за графом Джерси, а до него – за чикагским адвокатом и за Кэри Грантом. После войны она еще раз вышла замуж за поляка, пилота британских ВВС, но в Лондоне во время войны, примерно через год после встречи с Дэниэлом на борту корабля, они общались достаточно близко, чтобы их друзья предполагали, что дело идет к свадьбе. Но Дэниэл и тогда, и впоследствии по-настоящему всерьез относился только к работе и понимал, что если хочет отличиться в «Associated Press», для этого от него потребуется полная самоотдача, потому что рядом с ним трудились очень талантливые и честолюбивые молодые люди. Их было много: Дрю Миддлтон, и Глэдвин Хилл, и Уильям Уайт, если назвать тех, кого позже переманит «The New York Times»; а еще был Джеймс Рестон, который к 1939 году ушел из лондонского бюро «AP» в «Times» и начал продвигаться на самый верх, да с такой скоростью, которую не показывал никто из молодых ни до, ни после него.
Помимо энергии и блестящего стиля Рестон обладал тем же редким качеством, что и Катледж, а именно умением расположить к себе стариков. Одним из тех, кто первым принял в нем участие, стал бывший губернатор Огайо Джеймс Миддлтон Кокс: он владел целым рядом газет, а в 1920‑м баллотировался в президенты от Демократической партии. Рестон, в ту пору еще подросток, подавал ему клюшки в Дейтонском гольф-клубе. Очень бедная и очень набожная семья Рестона (мать хотела, чтобы он стал проповедником – позже он им и станет, будучи колумнистом) эмигрировала из Шотландии, когда ему было одиннадцать. Студентом он звезд с неба не хватал, предпочитая парте поля для гольфа, причем играл очень хорошо; после побед на нескольких турнирах он вполне мог стать профессионалом, но мать воспротивилась: «В люди выходить надо!» Джеймс Кокс ссудил ему денег и помог окончить Университет Иллинойса. В 1932 году Рестон стал работать в одной из газет Кокса.
В 33‑м Ларри Макфейл нанял его разъездным секретарем бейсбольной команды «Cincinnati Reds», а в 34‑м Рестон уже писал спортивные репортажи для «Associated Press». В 37‑м осел в лондонском бюро «AP», где летом писал о спорте, а зимой о международных делах. К этому времени 29-летний Рестон был женат на очень неглупой и бойкой девушке, и у них уже родился первенец. Вскоре Рестоном заинтересовался Фердинанд Кун, глава лондонского бюро «The New York Times», и в 39‑м молодого репортера взяли в ее штат.
Коллегам по Лондону Джеймс Рестон по прозвищу «Скотти» вспоминается как человек, стремительный во всем, кроме общения с пишущей машинкой. За нею он творил в окружении своих записей и книг, откуда черпал лакомые кусочки мудрости, неторопливо выстраивая мысли и фразы (редкий репортер позволил бы себе такую медлительность). Вне редакции он не был ни душой общества, ни плейбоем: либо работа, либо дом и жена Салли, которую он обожал и которой гордился. Она была дочерью адвоката родом из Сикамора, штат Иллинойс, и состояла в студенческой организации «Фи Бета Каппа»; Рестон со смехом говорил: «Жена выше меня на голову».