Гевин Экстенс – Вселенная против Алекса Вудса (страница 9)

Как опытная гадалка, мама умела сообщать плохие новости: они никогда не звучали у нее зловеще. Но в тот раз скрасить дурные предзнаменования не удалось даже ей. В интервью мама сказала, что в жизни не видела худшего расклада: не исключено, что за всю историю гадания еще никому не выпадали такие плохие карты. Несколько лет спустя я подсчитал, какова вероятность выпадения той или иной комбинации из семи карт (мама в тот день гадала по семи картам), — получилось примерно один к миллиону миллиардов. Руководствуясь этим фактом, могу заявить, что если мама сказала правду, то наихудший из возможных раскладов больше не повторится никогда, сколько бы ни просуществовала человеческая раса.

Ошибочно считается, что самая плохая карта в колоде таро — это Смерть. Откуда идет суеверие, понятно, но это утверждение не соответствует истине. В большинстве средневековых колод Смерть изображена в виде скелета с косой; она шествует по усыпанной черепами пустыне. Но если присмотреться, увидишь, что за спиной Смерти, в следах, оставленных ею на песке, пробиваются молодые ростки. В большинстве раскладов Смерть вовсе не так ужасна, как может показаться на первый взгляд. Смерть — это всего лишь изменение, причем часто — освобождение или перерождение. Конец чего-то одного, начало другого.

А вот у по-настоящему страшных карт довольно безобидные названия. Взять, к примеру, Башню. Она всегда сулит беду — на картинке в нее из чистого, ничего не предвещающего неба бьет молния, а иногда еще из окна вываливаются вниз головой две человеческие фигурки. Разумеется, миссис Кулсон вытянула этот кошмар. А перед тем — Колесницу, символ внезапной утраты контроля над обстоятельствами, и Луну — предвестницу страха, обмана и дурного расположения звезд.

— Вы по гороскопу Рак? — уточнила мама, стараясь не выдать волнения.

Миссис Кулсон кивнула.

— Хм, — протянула мама. — Любопытно.

— Да? — заволновалась миссис Кулсон.

— Сейчас Марс как раз в вашем знаке… — объяснила мама. — Он связан с Башней, тогда как Рак обычно правит Колесницей. Боюсь, совпадение не случайно. Похоже, в будущем месяце вас ждут испытания. Ближе к двадцать третьему, когда Марс будет во Льве, возможно потрясение. Затем, думаю, все начнет налаживаться…

Обнадежив таким образом клиентку, мама перевернула следующую карту. И побледнела.

— Девятка Мечей, — констатировала она, стараясь держаться по-прежнему невозмутимо.

— Это нехорошо, да? — догадалась миссис Кулсон.

— Не самая благоприятная карта, — уклончиво ответила мама. — Однако и не самая неблагоприятная в колоде. Давайте, прежде чем делать выводы, посмотрим на картину в целом…

С этими словами она нетерпеливо перевернула последнюю карту. Десятка Мечей. Да еще перевернутая. Хуже не бывает. В отличие от Смерти, сулящей смерть метафорическую, перевернутая Десятка Мечей означает просто смерть. Мама судорожно соображала, как сообщить клиентке предсказание, чтобы уложиться в пять минут и не вызвать у нее сердечный приступ. Утешало одно: расклад не давал никакой конкретики, что для таро скорее необычно. Ясно говорилось о надвигающейся катастрофе, но понять, какого рода эта катастрофа, по комбинации карт было невозможно. Более того, карта, ответственная за настоящее, — обычно именно она диктует, какой совет дать клиенту, — выглядела в раскладе совсем уж странно. Паж Пентаклей. Он символизирует серьезного трудолюбивого юношу, обычно близкого друга или родственника. Но миссис Кулсон в свои сорок пять была не замужем, близких родственников у нее не имелось, как и детей, и вряд ли она чисто биологически могла рассчитывать, что они вдруг возникнут. Иными словами, в ее жизни не просматривалось не только никаких юнцов, но и предпосылок их появления.

В конце сеанса, после череды наводящих вопросов и тяжких, но бесплодных раздумий, мама сумела сообщить миссис Кулсон следующее.

В обозримом будущем случится беда, которую нельзя ни предвидеть, ни предотвратить. Она может быть связана с неким юнцом либо поначалу примет вид обманчиво доброй вести, так что миссис Кулсон следует быть настороже. Не исключено также, что скажутся последствия ошибочного решения, принятого в прошлом. Одним словом, надо готовиться к испытаниям, по всей вероятности, с непредсказуемым исходом.

В глубине души мама опасалась худшего. На прощание она обняла миссис Кулсон и приняла деньги за гадание с тяжелым сердцем, но отказаться от денег значило бы признаться, что дело швах. А дело, как полагала мама, действительно обстояло хуже некуда: по ее прикидкам, жить миссис Кулсон оставалось дней десять.

Теперь-то понятно, что предсказание оказалось ювелирно точным, только адресованным другому человеку. Мама много раз спрашивала, играл ли я с колодой перед сеансом с миссис Кулсон, когда готовил свечи. Но из-за амнезии я не мог сообщить на этот счет ничего определенного и твердил одно: я всегда помнил, что трогать карты запрещается категорически.

В мои намерения не входит давать общую оценку этому инциденту. Я просто пытаюсь изложить факты в их последовательности.

Мама гадала клиентке, и выпал худший на ее памяти расклад. А вскоре — громом средь ясного неба, практически в буквальном смысле выражения — на меня упал Камень. Кстати, в жизни миссис Кулсон на той неделе ничего примечательного не произошло.

Несколько месяцев спустя, хорошенько поразмыслив, мама решила, что мое дальнейшее присутствие на сеансах недопустимо. Я взрослел, и мои психические вибрации начинали влиять на процесс гадания, но проблема заключалась не только в этом. Маме не давала покоя какая-то смутная догадка. Иногда, если не было посетителей, я ловил на себе ее сосредоточенный хмурый взгляд. Как-то раз, собравшись с духом, она спросила, не пора ли мне кое в чем признаться. Такое случалось и раньше: обычно она задавала вопрос так, для порядка, и я отвечал, что признаваться мне не в чем. Однако сейчас обстоятельства изменились, и я понимал, что мама просто так не отстанет.

Я изобразил задумчивость и сообщил, что в последнее время мне снятся необычные сны.

— Что за сны? — оживилась мама.

— Даже не сны, а как бы грезы наяву, — добавил я. — Но все равно странные.

Мамино лицо без слов говорило, что ответ ее не удовлетворил.

— А еще на днях был случай… — произнес я и замолчал.

Мама нетерпеливо кивнула, призывая продолжать.

— Я шел в кладовку, и мне показалось, что из-за соседней двери пахнет свечами. Я заглянул в зал, но свечи не горели.

Сюжет, конечно, хромал, зато давал шанс, что мама не станет меня дальше допрашивать.

— Скорее всего, это ничего не значит, — предположил я.

— О нет, — возразила мама, и морщинка у нее между бровями обозначилась чуть резче. — Очень даже значит.

— И что же? — спросил я с опаской.

— Что-то да значит, — ответила мама.

Как обычно, интуиция маму не подвела. Примерно через полгода после несчастного случая, когда мне исполнилось одиннадцать лет и три месяца, случился первый эпилептический припадок.

Глава 4

Гроза

Это произошло утром буднего дня, незадолго до Рождества, часов в девять. Я шел на кухню и упал. Мама услышала стук и прибежала. Все было как после падения Камня, только в уменьшенном масштабе: первым делом она посмотрела на потолок, затем опустилась рядом со мной на корточки и держала меня, пока я бился в конвульсиях, пуская изо рта пену и закатив глаза так, что виднелись только белки. Сам-то я был без сознания и ничего не соображал. Пришел в себя, когда судороги прекратились. Последнее, что помню, — как иду на кухню налить себе молока, а дальше — мрак. Когда я очнулся, голова раскалывалась, словно от удара молотком, и было очень холодно. Пижамные штаны промокли насквозь. Пока я был в забытьи, подвел мочевой пузырь. Должен вам сказать, что припадок — не самое эстетичное зрелище.

Через десять минут пришел доктор Доусон, который жил от нас через улицу. Он дал мне диазепам — это снотворное, от него ужасно хочется спать, но оно предотвращает припадки. Просил с утра прийти к нему на прием. Он сразу заподозрил эпилепсию, но сказал, что выпишет направление на всякие анализы, чтобы знать наверняка.

После несчастного случая я лежал в окружной больнице Йовиля, а тут пришлось ехать в Бристольскую королевскую, потому что у них и оборудование лучше, и специалистов больше. До и после обследования со мной разговаривал доктор Эндерби — трижды специалист. Невролог по профессии, он занимался эпилепсией, особенно у детей. Мне повезло, что я к нему попал. Мало кто в стране понимает про детскую эпилепсию столько, сколько он.

Тут стоит подробнее рассказать про доктора Эндерби, поскольку он на протяжении нескольких лет играл в моей жизни большую роль.

Он мне ужасно нравился. Впрочем, справедливости ради скажу, мне нравились почти все врачи и ученые, которых я встречал, а за год я их немало перевидал. Иногда мне даже казалось, что я коллекционирую знакомых ученых, как другие собирают наклейки с футболистами. Ладно, неважно. Про доктора Эндерби я с самого начала понял, что у нас с ним много общего, хотя он был известный невролог, а я обычный школьник.

Во-первых, лысины. После несчастного случая у меня над правым ухом перестали расти волосы. Мама говорила, что это незаметно и надо просто несколько месяцев подождать, когда остальная шевелюра отрастет погуще и прикроет проплешину. Мама вообще не любила короткие стрижки. Но если шрам на голове меня вообще не напрягал, то разной длины волосы — еще как. Так что после несчастного случая я стал брить затылок, оставляя короткий «ежик» только надо лбом. У меня есть машинка, и раз в три недели я привожу свою голову в порядок.