Гертруда Атертон – Черные волы (страница 2)

Он вздохнул и снова закрыл глаза. Чувствовать себя рабом, который сам выковал себе позолоченные цепи, было не так уж неприятно. И всё же он опять вздохнул, вспоминая утраченную простоту, мечты под магнолиями, ту пору, когда верил, что, не будь женщины его круга вынуждены сами вести хозяйство, все они были бы молоды, прекрасны и говорили бы только о любви; когда образованная женщина и женщина, которая «что-то делает», казались ему чудовищным отклонением от нормы. Что ж, с настоящими женщинами было интереснее общаться — в этом он отдавал им должное… Затем он усмехнулся, вспомнив пору своего пылкого социализма, когда, подобно всем встреченным им социалистам, старательно давал понять, что родился в лучшем обществе. Так оно и было, и он этому радовался, пусть даже лучшему обществу его маленького южного городка почти нечем было жить, кроме безвозвратно ушедшего прошлого. Теперь, став известным и обеспеченным, он никогда не намекал на знатность своих предков и с неловким презрением вспоминал былые прегрешения против хорошего вкуса, однако совсем забыть о происхождении не мог. Ни один южанин не может.

На сцене всё бубнили, и конца бесконечному первому акту не было. Разговоры. Разговоры. Разговоры. Заснуть бы — да наверняка шею сведёт. Тут он вспомнил женщину, которая прошла по проходу мимо его кресла, когда свет уже гасили. Лица он не увидел, но заметил изящную фигуру и необычный оттенок волос — цвет тёплого пепла. Ни у одной из его знакомых не было светлых волос такого редкого оттенка.

Он открыл глаза. Она сидела на два ряда впереди, и свет со сцены слабым ореолом обрисовывал небольшую голову красивой формы с низко уложенным узлом волос. Шея у неё, по-видимому, была длинная, но, хотя она и откинула накидку на спинку кресла, ему виднелись лишь белая полоска шеи да угадывались покатые плечи. В наше время такие плечи редкость. Вместе с горделивой посадкой головы они напомнили ему фамильные портреты в старой галерее родного дома. Сам брюнет, он любил светловолосых женщин, хотя с тех пор, как они принялись коротко стричься, все стали похожи одна на другую, словно журнальные обложки. Причёска этой женщины не следовала никакой определённой моде. Мягкие, густые волосы были зачёсаны со лба назад и едва прикрывали кончики ушей. По крайней мере, ему так казалось. Когда она проходила мимо, он не успел увидеть даже её профиля. Профили вышли из моды, но в одном старомодном уголке его души к ним сохранялась слабость, и теперь он без особых оснований был убеждён: у женщины с такой безупречно вылепленной головой — продолговатой и узкой, но не слишком, — непременно должен быть профиль. Анфас она, вероятно, не так хороша. У женщин с пепельными волосами обычно светлые брови и ресницы, а глаза у неё вполне могут оказаться блекло-голубыми. Или навыкате. Или рот слишком маленький. Но за профиль он готов поручиться, и, когда наконец опустится благословенный занавес, он не бросится к выходу, а останется его рассмотреть.

Затем он снова закрыл глаза и забыл о ней, пока его не разбудили аплодисменты. На премьерах хлопают всегда, пусть даже для порядка. Положение обязывает. Но аплодисменты скучающей, хотя и преданной публики так же отличаются от рукоплесканий публики восхищённой и оживлённой, как поднимающийся ветерок от урагана.

Актёры кланялись все вместе, по трое, по двое, по одному. Занавес опустился, свет зажёгся, зал пришёл в движение. Мужчины спешили по проходу, протискивались мимо терпеливо сидевших женщин. Зрители потянулись к знакомым. И тут женщина двумя рядами впереди Клэверинга сделала нечто необычное.

Она медленно встала, повернулась спиной к сцене, поднесла к глазам театральный бинокль и неторопливо оглядела публику.

«Я так и знал!» Клэверинг прищёлкнул языком. «Европейка. Ни одна американка так не поступит — разве что слишком долго прожила за границей и забыла наши обычаи».

Он жадно разглядывал её и с лёгкой досадой заметил, что весь зал последовал его примеру. Бинокль скрывал глаза, но опирался на переносицу несомненно прямого носа. Лоб был, пожалуй, слишком высок, зато красиво выпукл; густые волосы были зачёсаны назад от острого мыска посередине. Брови, слава богу, оказались на несколько тонов темнее волос. К тому же тонкие и лоснящиеся. За ними явно ухаживали. Возможно, выщипывали и подкрашивали: жизнь научила его скептически относиться к отдельным «достоинствам» женской внешности. Впрочем, Клэверинг вовсе не был поклонником природы без поправок; за исключением редких минут вдохновения, он считал её первостатейной неумехой.

Несмотря на гладкую белую кожу и округлость щёк над безупречной шеей, в этом лице чувствовалось что-то неуловимо немолодое. Довольно большой рот, хотя и свежий, алый — возможно, в Европе делали помаду, близкую к естественному цвету губ, — был лишён мягкой девичьей подвижности. В середине губы были полными, и алый край нижней отнюдь не сводился к тонкой черте, но к уголкам линия рта выпрямлялась и завершалась почти резкой суровостью. Один раз она улыбнулась, однако это был лишь мимолётный проблеск веселья; рот не смягчился. Очертания лица оправдывали то, что обещала форма головы, но овал нарушался подбородком — почти квадратным, с ямочкой. Фигура была очень тонкой, однако и в ней, как в лице, неуловимо чувствовалась зрелость; возможно, потому, что женщина держалась неуклонно прямо. Видимо, она ничем не поступилась в пользу демократического пренебрежения «осанкой», той небрежной, чуть ли не извиняющейся манеры держаться, что сменила томные изгибы недавних лет.

На ней было платье из белого стекляруса, с длинными линиями нынешней моды: в одежде она, очевидно, строго следовала её предписаниям. Глубокий квадратный вырез открывал начало груди. Сама она тоже была вся вытянутая; руки и кисти в длинных белых перчатках — очень тонкие. Вероятно, во всём зале она одна была в перчатках. После войны жизнь стала вольнее. На шее у неё лежали три нити жемчуга.

Он нетерпеливо ждал, когда она опустит бинокль… За его спиной две девушки ахали и перешёптывались… На другом конце зала хихикнули.

Она опустила бинокль и окинула взглядом ряды обращённых к ней лиц, разглядывая их без особого интереса, словно рыб в аквариуме. Прежде чем её взгляд остановился на Клэверинге, она чуть опустила веки. Он подался вперёд и пристально, напряжённо смотрел на неё, изо всех сил стараясь привлечь её внимание. На мгновение её взгляд действительно задержался на нём, затем равнодушно скользнул дальше, но за этот краткий миг по его нервам пробежала странная дрожь… почти предостережение… Глаза были очень тёмными, серыми, с греческим изгибом век, непостижимо мудрыми, холодными, лишёнными иллюзий. На вид ей нельзя было дать больше двадцати восьми. Никаких следов беспутной жизни на лице. Если бы не холодная правильность черт, она казалась бы ещё моложе — с закрытыми глазами. А глаза словно смотрели на него из бесконечно далёкого прошлого.

Вдруг она, по-видимому, почувствовала, что внимание всего зала приковано к ней. Быстро огляделась, поняла, очевидно, что стоит одна, лицом ко всем, слегка покраснела и села. Однако спокойствие её осталось невозмутимым. Ни одного мелкого смущённого жеста, каким выдала бы себя другая женщина. Она даже не сделала вид, будто читает программку.

II

Клэверинг поднялся с кресла и неторопливо пошёл по проходу. На этот раз его не мучило обычное нетерпение поскорее затянуться благодетельной сигаретой. Неужели задело? Едва ли. Любопытство — несомненно. Но сколько он уже повидал таких многообещающих оболочек. Подлая уловка природы — жалкой выдумщицы с убогой фантазией.

Проходя мимо рядов, он поглядывал на зрителей. Вовсе не пьеса их оживила. Эта женщина была подарком небес.

Вдруг его взгляд остановился на лице мистера Чарльза Динвидди. Двоюродная бабушка Клэверинга вышла замуж за отца мистера Динвидди, и, несмотря на большую разницу в возрасте, мужчины были довольно близки. Неиссякаемые рассказы старшего о нью-йоркском свете развлекали Клэверинга, а тот, в свою очередь, приобщил мистера Динвидди к новым, неведомым удовольствиям, в том числе к литературным вечерам и театральным премьерам, которыми высший свет пренебрегал.

Все нью-йоркские мужчины старого закала, сколь бы несхожи они ни были за двадцать лет до того, к шестидесяти годам, а особенно перевалив за шестьдесят, становятся так похожи друг на друга, что их можно принять за братьев не только по касте, но и по крови. Усы и остатки волос приобретают у всех один и тот же благородный белый цвет. Их красивые старческие лица северного типа обычно худощавы, с плоскими щеками; выражение спокойное, уверенное, не всегда самодовольное. Они безупречно ухожены и держатся прямо. Бывают плотными, но редко толстыми; и пусть не каждый красив, все они лощёные, породистые, сдержанно-надменные. Бакенбард они уже не носят и выглядят моложе, чем их отцы в том же возрасте.

Лицо мистера Динвидди обычно хранило ту чопорную, учтивую невозмутимость, какой требовало его почтенное положение, но сегодня от неё не осталось и следа. Он побледнел. Несколько выпуклые глаза смотрели неподвижно, рот приоткрылся. Он сидел у прохода, и Клэверинг встревоженно поспешил к нему.