Герман Шендеров – Знаток: Узы Пекла (страница 14)
– Боже! Боже… Дочушка! Что же я… Господи!
Глаза бабы Нюры метнулись в угол – куда-то за спину застывшему с полотенцем в руке Максимке и вверх, в красный угол.
– Господи, ты пришел прибрать меня? Господи?
А дальше старуха завизжала. Завизжала так, будто горела заживо, будто пришли разом и немцы, и большевики, как если бы само ее существование стало таким кошмарным и невыносимым, что не оставалось ничего иного, кроме как визжать. Пуча глаза, она глядела в угол и вжималась в печь все сильнее, будто кто-то шел прямо на нее. Дрожащая рука метнулась в вырез над массивной грудью, сдернула нательный крестик, и тот потонул в кровавой луже. Вторая рука, вопреки воле хозяйки, медленно направляла нож прямо в глаз старухе. И казалось, что движение ножа каким-то странным образом синхронизировано с шагами того ужасного, невидимого, от кого вжималась в печь баба Нюра. Демьян не успел выбраться из-под тела Аллочки – в секунды все было кончено. Старуха ввела тонкое лезвие себе в глаз и вдавливала до тех пор, пока оно не уперлось во внутреннюю стенку черепа. После – медленно сползла по печке на пол. Труп ее дернулся несколько раз, грубо, неестественно, точно кто ее встряхивал, пытаясь разбудить. Застывший старухин взгляд обратился к Демьяну. И вдруг из мертвой глотки вырвалось нечто, похожее на гадливые смешки одной лишь утробы – точно говяжьи легкие смеются. Послышался голос, до боли знакомый:
– Предназначенное расставанье обещает…
– Заткнись! Заткнись, тварь! – рыкнул зна́ток, вывернулся из-под Аллочкиного трупа. Забрал у Максимки полотенце и вбил его бабе Нюре в самую глотку. Схватил с пола еще какую-то тряпку, потом еще и еще – и давай ими набивать старухину пасть, как карманы яблоками. Челюсть раскрылась на совсем уж противоестественный градус, на грани вывиха.
– Дядька Демьян, ты чаго? – спросил мальчонка, наконец осмелившись.
– Чаго? – обернулся Демьян, злой, взъерошенный.
– Зачем ее… полотенцами? Она ж… ну, усе она.
– В смысле? Ты не… – зна́ток продолжать не стал. Лишь обернулся вновь на старуху. Та была мертвее мертвого. Тряпки пропитались текущей из глазницы кровью. Второй глаз потерял всякое выражение, на него уселась муха и принялась ехидно потирать лапки – мол, ничего ты мне не сделаешь. – Она…
– Вот! Принес! Полное ведерко! – радостно воскликнул кто-то за спиной. Потом Евгеша ойкнул, выронил ведро, бросился к измученному телу жены, обнял и завыл. Горько и безутешно. На дощатом полу колотили хвостиками, не желая умирать, бессчетные головастики.
Заложный
Мощные кроны едва защищали от палящего полуденного солнца: даже в самом дремучем буреломе приходилось постоянно щуриться и закрывать лицо ладонью. А в лесу во всю мощь царствовало лето – стрекотали кузнечики в траве, шмыгали под кустами обнаглевшие жирные зайцы, и бегали по деревьям белки, и повсюду жужжало неутомимое комарье – Демьяну и Максимке даже пришлось надеть накомарники, чтоб спасаться от кровососов.
– А гэта белян-трава, – голосом школьного учителя рассказывал Демьян, показывая хлопцу пучок сорванной травки, – она табе и от морока спасет, и от сглаза…
– Ну, а если мне, скажем, одноклассник чаго дрянного сказал, то морок буде? – зевая, спросил Максимка, но при этом честно старался разглядеть и запомнить белян-траву: остролистый кустик с локоть росточком с пожухшим от жары цветком. Зна́ток тебе не Анна Демидовна из школы, может и ухо выкрутить, и подзатыльником проучить.
– Морока не будет, дурень, а сглаз может и быть. Коли твой одноклассник от души пакость ляпнет – так можешь и на гвоздь наступить, и захворать. Коли ненависть есть, злоба настоящая – тоды и сглаз получится, а то и чего похлеще.
– А, ну да… – Максимка присмирел, задумался.
Из-за произошедшего с Аллочкой, председательской женой, все Задорье вот уж неделю гудело, что твой улей. Первым делом прибежал Макар Саныч, народный депутат и зампредседателя. Поохав по-бабьи, вызвал из райцентра участкового и опергруппу. Те приехали аж часов через пять – когда трупы двух женщин уже сковало хваткой стылой смерти.
Пока тела выносили, знатка допрашивали, усадив на тот самый злополучный топчан, где провела последние свои дни Аллочка. Председатель выл в сторонке, вгрызаясь зубами в испоганенные Аллочкиными выделениями простыни, – его позже забрали приехавшие санитары. Демьяна опрашивал оперативник, долго, упорно, записывая каждое слово в планшетку и косясь недоверчивым глазом. А тот все спрашивал: «Нешто, думаешь, брешу, а, повытчик?» Просидели до глубокой ночи – уже брезжил за полями рассвет. В конце концов с Демьяна Григорьевича Климова взяли подписку о невыезде. И то – по большому блату и личной просьбе участкового: мол, боевые заслуги, герой-партизан. Сам, поди, тоже понимал, чуть что – по больницам не наездишься. А так утащили бы в СИЗО в райцентре, и сидеть бы знатку в темнике.
– Дядька Демьян, думаете, они на вас чаго грешат?
– Да мне откуль то ведать, Максимка? Няхай там пишут свои писульки, мне оно по барабану. Я что бачил, то сказал.
«Ага. Так они и поверили!» – подумал тогда Максимка. Старуха прокляла дочь, а опосля убила и себя, и ее. Даже в свои двенадцать лет Максимка понимал, что советским милиционерам в эпоху просвещенного атеизма такая отмазка что с гуся вода, а Демьян Рыгорычу вон вроде как и побоку вся ситуация. Идет себе, травинку жует.
Они шагали дальше по тропинке в лесу. Стёжка была совсем старая и почти незаметная, заросшая – Максимка удивлялся, как зна́ток умудряется видеть лес будто насквозь, находить эти десятки тропок, человечьих и звериных, гулять по ним, словно по городскому проспекту. Тут любой лесник заблудится.
– А это, глянь, вербена лимонная. У нее лекарских свойств нема, просто для чая добрая. Давай нарвем, я тебе сегодня вечером заварю… – Зна́ток опустился на колени сорвать растение.
– Дядька Демьян, а что за Пекло такое?
Широкая спина знатка содрогнулась.
– А ты чегой-то спросил?
– Ну вы тогда с Сухощавым говорили, и этот, шо у мене зубы забрал…
– Зубы твои в закладе – вернем, а ты про то больше не поминай, а то яшчэ раз ухо выкручу! Понял, не? Или яшчэ хошь?
– Понял, понял… – Максимка потер до сих пор ноющее ухо. Пальцы у знатка сильные, так схватится – хоть извертись, не отцепишься.
Двинулись дальше по тропе. Лес начал редеть, вдали забрезжил выход на пашню. Демьян присел на завалившуюся сосну, запрокинул осточертевший накомарник, скрутил мастырку и закурил, пуская клубы душистого дыма из самосада. По дереву над головами вскарабкалась рыжая белка, сверкнула черными глазками. Пристально разглядывая мальчика, зна́ток вздохнул.
– Ну давай еще пытай, чего хотел, дурень бедовый. Не люту́ю больше, слушаю. Учить тебя надо, молодь.
Максимка задумался. Пока можно, надо спрашивать. А чего? В голове сотни вопросов, и все вроде бы важные.
– Дадька Демьян, а что за Навь такая, о которой вы всю дорогу кажете? И Явь?
– А, то просто совсем. Гляди, Явь – это мы, наш мир. Ты, я. Вокруг погляди – то все Явь. Все, шо видимо.
– А Навь?
– А Навь – то, шо невидимо. Всем, кроме нас с тобой, а мы с тобою, хлопчик, Навь как раз и видим. Вот оно как вышло. Дышла тока нема.
Максимка еще раз задумался. Зна́ток, решив, что вопросов больше нет, тщательно затушил окурок и сложил в карман, объяснил:
– Чтоб ничего не увязалось.
Подхватил трость, поднялся-потянулся и побрел дальше. Максимка догнал его, спросил:
– Дядька Демьян, а мне тута в школе казали, что скоро люди на Луну полетят! Правда иль нет? И чего они там увидят, на Луне?
Зна́ток встал как вкопанный, пожевывая травинку. Сплюнул ее и сказал с удивлением:
– Как чего? Чертей!
Тут уже остановился Максимка:
– Як чертей? Откуль черти-то?
– Ну дык знамо… На Месяце-то черти живут. Оно вроде как солнце ихнее. На нашем солнце – анделы, на их – черти.
Максимка так и остался стоять, переваривая услышанное: оно, конечно, зна́ток ему раньше не брехал, но черти? На Луне? Вспомнилось, как к ним в клуб приезжали с телескопом, чтобы, значит, ребятня могла на звезды посмотреть. Видел Максимка и Луну: щербатая, чуть желтая, как сыр. И никаких чертей. Хотя, кто знает, может, они там в кратерах прячутся? Как всякие шишиги и кикиморы в канавах да под корнями. Что же тогда будет с космонавтами?
Максимка так зафантазировался, что потерял знатка из виду. Думал звать, да увидел просвет меж деревьями. Дернулся на свет и оказался на широкой, распаханной колесами тракторов просеке. Демьян стоял у самого края и нервно ковырял тростью землю. За просекой виднелось широкое поле, засаженное бульбой. Там копошились люди – рановато для сбора и поздно для посадки. Люди и одеты были странно – все как один в униформе, в перчатках, не похожи на колхозников. С другой стороны поля, где дорога, в дрожащем мареве поблескивали борта чьих-то незнакомых автомобилей и новенький трактор «Беларусь».
– Это шо яшчэ такое… – нахмурился Демьян и быстро зашагал между гряд посаженного картофеля.
Максимка поспешил следом. При взгляде на чужаков Максимка сразу понял – ученые! И явно городские, может, из самого Минска приехали. Есть пара знакомых колхозников, но остальные явно нездешние, человек десять. Безошибочно вычислив главного, Демьян уверенным шагом направился к нему.