Герман Романов – Война все спишет (страница 5)
— Флот воюет, и будет воевать, но он погибнет в условиях полной блокады. Пока вы соберетесь с силами, японцы возьмут Порт-Артур — мы только начали завозить снаряды и продовольствие, запасов на четыре месяца. Никак нельзя дать японцам возможности укрепиться на Ляодуне — это будет гибелью для флота — железная дорога как питательная пуповина, по ней идет уголь из Янтайских копей. А без него корабли просто не смогут выйти в море и сорвать вражеские переброски! А я останусь в Порт-Артуре, потому что именно со мной связывают надежды на победу в морских сражениях. И я это уже доказал, причем не раз!
Алексеев «чисто случайно» тронул большой белый крест Георгия 2-го класса, и, видимо, этот жест, в сочетании с пламенным спичем, произвели на Куропаткина впечатление. А может и завуалированная угроза — император Николай Александрович был вторым самодержцем после Петра Великого, что искренне если не любил, то относился с благоволением к русскому флоту, строительство которого шло с размахом.
— Продвижение на Дагушань задумка генерала Фока…
— Наступление разработал мой полевой штаб — генералы Жилинский и Флуг, а Фок выполняет мой приказ как главнокомандующего — ведь 3-й корпус, что обороняет Квантун в моем распоряжении, как и дивизия во Владивостоке. И вся ответственность на мне — и отвечу, если наступление провалится. Но мне нужно три дивизии, не меньше, ибо японцы готовятся начать десант. Как только определиться его место, я брошу в бой этот резерв. Я ведь моряк — какой прок держать броненосец в порту как резерв, если он нужен в бою, который ведет эскадра!
Укол достиг цели — генерал опять побагровел. Но задумался, и Алексеев хорошо понимал его мысли. Ситуация беспроигрышная, если пошлет дивизии. Выиграет Фок сражение, то Куропаткин объявит, что без его помощи не было бы победы. Проиграет — то вся вина падет на наместника, который будет признан дилетантом в сухопутной войне, а командующий Маньчжурской армии станет полностью автономным в своих решениях.
А вот если помощь не будет оказана, и японцы перережут железную дорогу в случае удачной высадки нового десанта, то крайним сделают именно Куропаткина, так как Алексеев с его морскими победами сейчас в фаворе. Алексей Николаевич быстро просчитал возможные расклады, и произнес:
— Хорошо, Евгений Иванович, я отправлю вам 4-й Сибирский корпус генерала Зарубаева, эшелоны с войсками прибыли полностью. А еще выделю 1-ю Сибирскую пехотную дивизию…
Глава 5
— Вот и хорошо, что вы можете меня видеть, Митрофан Александрович, — Фок крепко пожал руку лежащего генерала Надеина — старика крепко контузило разорвавшимся снарядом. Но дело свое его дивизия выполнила — бригада японской инфантерии, к тому же изрядно поредевшая после неудачной высадки у Бицзыво, была полностью смята стремительной атакой пехоты. Наступление русских предварял мощный удар артиллерии по двум деревенькам, и небольшой китайской крепости, где попытался укрепиться японский пехотный полк. «Бог войны» показал себя в полной красе — противник был вначале ошарашен мощью огня, содрогнулся и позже даже впал в панику. Еще бы — наверное, впервые в этой войне сюда русскими было стянуто более сотни пушек калибром 76 мм и крупнее, вплоть до шестидюймовых полевых мортир. От попадания чугунных бомб, весом в полтора пуда каждая, снаряженных даже не пироксилином, а черным порохом, глинобитные домики разносило в куски, только пыль в разные стороны шла…
— Жаль старика, но война есть война, а у японцев тоже имеются пушки. Вернее, здесь имелись, но полностью нами выбиты, как видно. Крепко им тут досталось, — Фок прищурил глаза как сытый кот, обозревая картину побоища. Война ведь не только кровавый ужас — гибель врага порой вызывает такой прилив адреналина и всплеск позитивных эмоций, что даже самые страшные картину кажутся великолепными. Совсем как любил приговаривать один французский король по поводу казненных, тушки которых раскачивались на виселицах долгими месяцами на страх противникам — «ничто не пахнет так приятно, как труп врага либо изменника».
На захваченных русскими японских позициях сейчас копошились солдаты и китайцы — такое важное дело как сбор трофеев всегда нужно выполнять централизованно, под строгим контролем. Так оно и понятно, ведь если не уследить, то все «арисаки» будут растащены, а если и винтовки оставят, то кинжальные штыки к ним «приватизируют» самым беззастенчивым образом, слишком ценны ножи.
С этим явлением Фок начал бороться еще при Бицзыво, и очень простыми эффективными мерами — угрозой разжалования унтеров и фельдфебелей, если в роте будет найден хоть один японский штык. А также весьма суровым наказанием для офицеров — отказом в представлении к чинам и орденам. И этого оказалось вполне достаточно — штыков сдавали даже больше чем винтовок, так как у японцев ими были вооружены все нижние чины. Про боеприпасы и орудия говорить не приходится — все подсчитывалось тщательно, неисправное отделялось — полки за сданные трофеи получали некоторую толику денежного вознаграждения от казны. Да и награды соответствующие — чем больше сдадут, тем лучше.
Видны были снующие по позициям фотографы — снимки будут изданы всеми ведущими газетами, и репортеры старались выбрать самые выигрышные ракурсы, благо трупы японских солдат лежали вповалку. Но встречались и группы сибирских стрелков, что стояли рядом с погибшими товарищами — тела лежали вразброску, со скатками шинелей, с ранцами на спинах и котелками. Прежде здоровые молодые мужики сейчас были убиты, и горестно взвоют их родные и близкие, получив извещения.
Потери неизбежны, и лишь будут они большими или не очень, зависело в определенной мере и от него самого. Японцы ведь пока сражаются до конца, боевой дух высок, и ожесточение таково, что сибирские стрелки пленных не брали, потому что те не сдавались. А потому просто перекололи всех сопротивлявшихся штыками.
— Николай Александрович, принимайте дивизию, — Фок повернулся к командиру 5-го ВС стрелкового полка полковнику Третьякову. — «Варяга» мне нужно, будем считать генерала Надеина временно выбывшим из строя. А вы теперь при нем начальником 1-й бригады, благо должность вакантна. Дело вы знаете прекрасно, так что
Фок усмехнулся, посмотрев на побагровевшего Третьякова — какой же полковник не мечтает стать генералом, он и сам таким был. Если нет здорового честолюбия, то в армии делать нечего, такие офицеры быстро превращаются либо в законченных циников, или в беспринципных карьеристов — последние особенно опасны, ибо страшнее любого врага.
— Дивизию берегите — в ней
— Я это уже понял, ваше превосходительство. Не думал, что в бою пулеметы окажутся настолько полезными…
— Это их еще мало, а вот когда в каждом батальоне будет десять стволов, а потом и полсотни — вот тогда войска в землю закапываться начнут. И совсем иная война пойдет, не так как в 1812 году — поля сражений опустеют, ибо все прятаться начнут. А кавалерийские атаки практически исчезнут как таковые — с сабельками на пулеметы в атаку не пойдешь. Но не конница — на марше драгуны и конные егеря намного любую пехоту опередят, а в бою уже будут спешиваться, чтобы коней не потерять.
— Страшные вещи вы говорите, ваше превосходительство!
— А вы сами над этим подумайте, Николай Александрович, какие баталии нас всех впереди ожидают. Просто поразмышляйте, и к этой новой войне уже сейчас нужно офицеров и солдат заранее готовить. Не стесняйтесь свои мысли на бумагу вносить — а то в академиях всегда к прошлой войне готовят, а не думают над тем, какая она в будущем будет. Вы ведь когда учились, то больше над опытом Крымской войны размышляли, как инженер, и над осадой Плевны, где наши генералы массу ошибок допустили. Которые, вроде, как и рассматривать нельзя, ибо участники тех событий живы. А напоминать им о том, и оттаптывать мозоли чревато последствиями. Ведь так? И давайте обойдемся без чинов — разговор у нас приватный.
— Вы правы, Александр Викторович, многие вопросы лучше не затрагивать, особенно Плевну. Вроде четверть века прошло, но слишком свежи впечатления от той многомесячной осады!
— Потому нам и надо вести подготовку к будущей войне, причем уже не против японцев, а их учителей. А навыки нарабатывать именно здесь, среди маньчжурских сопок. И опыт наш смело распространять, ибо он кровью уже оплачен. И учтите — пока идет война, к нам поневоле столичные генералы прислушиваться будут, но как она закончится, то все наши предложения станут гласом вопиющего в пустыне!
— Вы совершенно правы, Александр Викторович, — Третьяков нахмурился, видимо припомнил подобные случаи. Фок снова окинул взглядом поле недавнего боя и заговорил, может быть чуть резче, чем следовало.