Герман Романов – Царевич. Обреченный на смерть (страница 4)
Однозначное предательство без всякого снисхождения!
Девка Ефросинья, на которой этот дурак, то есть сейчас сам я, жениться хотел, на очной ставке то подтвердила, полностью слила царевича, стерва, а он ведь ее искренне любил. Как же, видел старый фильм, там этот момент хорошо обыгран!
Ой, как хреново!
Неужто со шведами тоже шашни закрутил?!
Похоже на то, потому отец его собственноручно пытал, суду предал и приказал казнить. Собственный слуга и любовница сдали – судя по всему, их к нему приставил кто-то из вельмож, а не сам царь.
Кто?!
Откуда мне знать? Чужой памяти в мозгу нет, начнут пытать, а я и ответить не смогу царю. А потому не поверят, начнут терзать еще сильнее. Скажу правду – бес вселился, – а такое костром попахивает.
Что делать?! Что?!»
Отчаяние заполнило теплотой прежде холодное тело, придало сил, и Алексей непроизвольно дернулся, застонал.
– Царевич!
– Алексей Петрович! К жизни возвернулся!
В голосах присутствующих прозвучала такая искренняя радость, что можно было бы умилиться, если бы он не слышал их разговора раньше. Их счастье, впрочем, объяснимо: не выполнить царское поручение и привезти в Петербург хладный труп вместо живого царевича – одно «спортлото» сплошное, где отсутствие выигрыша означает неминуемую казнь для каждого игрока, причем мучительную.
– Помогло соборование со Святыми Тайнами с причастием! Отмолили царевича!
– Заткнись! Гришка, лекаря сюда живо! Алексей Петрович, царевич, открой очи, моргни – ты хоть мои слова слышишь?!
«Ах ты лиса хитрая, проверку решил устроить?! Ты меня за дурака не держи, я ведь книг много прочитал. Так что буду лежать бездыханно – не слышал я ваши беседы ни одним ухом».
– Батюшка, ты хоть пошевелись! – Крепкие пальцы схватили ладонь, и, к удивлению Алексея, руку стали целовать, причем истово. – Очнись, ваше высочество! Заклинаю, приди в себя!
Перед глазами Алексея всплыло злорадно ухмыляющееся лицо генсека, на блестящей лысине отсвечивало большое родимое пятно. От кошмарного видения Алексей почувствовал, как сердце в груди стало останавливаться и удары стали редкими, замедляясь.
– Лекарь! Удавлю! Ты где?! Отходит царевич!
От этих слов Алексею стало страшно, он сам почувствовал, что умирает, но самый ненавистный человек продолжал его мучить, склонившись – «клякса» расползалась по черепу.
Не в силах пошевелиться, чувствуя, как замирает сердце, он стал звать на помощь, еле шевеля губами, почти беззвучно. Но склонивший ухо к его рту мужчина обладал каким-то невероятным слухом и успел не только разобрать бессвязный шепот, но и сделать определенные выводы:
– Горбатый колдун тебя мучит?! С пятном диавольским на голове?! Так ведь, царевич?! Он рядом?! Прогнать надо?!
Видя перед собой ухмыляющуюся морду, искаженную расползшимся по лицу пятном, Алексей попытался сказать, но не смог. Но его затравленный хриплый призыв был услышан.
– Ты пришел, Александр Иванович?! Это колдун, порчу он навел! Капитан, его изловить надобно, рядом чародей проклятый!
– От нас не уйдет! Поручик! Ловить всех горбатых и под караул брать строгий! По всей округе на полсотни верст! Потом разберемся, кто таковы! Сейчас всех хватать надобно! Драгунам в седла!
– Постой, капитан! У колдуна метка диавольская на черепе есть, по ней искать надобно, могут под париками скрывать! Это он царевича зельем своим опоил!
– Найдем, теперь знаем, кто лиходей! По коням!
Голос военного хриплый и грубый – капитан был лет сорока, что удивило Алексея, ведь в таком возрасте столь невысокое звание говорило о никчемности офицера: либо горький пьяница, либо «залетчик» – встречал раньше таких «вечных» капитанов.
– А вот и ты явился, дохтур! Царевича колдун душит, порчу на него навел! Видимо, кто-то сильно не хочет, чтобы он до отца доехал. Да, а ну, парик снимай! Горбатый не горбатый, а метка есть!
– Затцем мой парик? Тфой плох?
– Снимай! Помнишь, что по артикулу воинскому с колдунами, ведьмами да ворожеями всякими делать приказано?! Или напомнить?!
– Профосы толжны казнить с отсечением компфа! А там сжечь на костре то пепла! Вот мой парик.
– А вот мой – у нас пятен нет! А потому всех проверить, кто с накладными волосами! Соль царевичу давай!
«Придурки! Какие колдуны с ведьмами?!
С дуба рухнули?! Чушь собачья – в поповские бредни верят!
Не думал, что Петр Первый до таких глупостей опустится, во всякую чертовщину поверит. Да еще в устав воинский вписывать! Кому рассказать в наше время – помрут со смеху!»
Все происходящее казалось Алексею дурным театром, в который почему-то все верили и играли положенные роли, согласно замыслу обезумевшего режиссера.
И тут под нос что-то сунули – то был не нашатырный спирт, но мерзость первостатейная, описать которую было невозможно. Алексею показалось, что его заставляют нюхать выпаренную мочу. Запах был стойкий, острый и застарелый – именно такой царит в привокзальных уличных сортирах, особенно в провинциальной глубинке.
– Апчхи! Апчхи!!!
В первую секунду показалось, что фугасом взорвался мозг, – настолько сильно он чихнул два раза подряд. Глаза неожиданно раскрылись – в них хлынул яркий дневной свет. Моргнув несколько раз, Алексей увидел склонившегося перед ним старика небольшого роста, с коротко остриженными седыми волосами. Красный мундир был расшит золотыми позументами, на боку шпага, в одной руке зажат пышный парик с длинными локонами. А вот взгляд не понравился – умный, цепкий, подозрительный.
И он брякнул совершенно искренне первое, что пришло в голову:
– А вы кто, дедушка?
Глава 4
Лицо старика приняло неописуемое выражение – жуткая смесь удивления, озадаченности, животного страха и в то же время непонятной радости. Он даже отшатнулся от топчана, впившись взглядом в Алексея.
– Как кто, царевич?! Дык я Петр Андреевич Толстой, ты меня уйму лет знаешь!
– Воспитатель мой, что ли? Да я тебя первый раз вижу, товарищ, что ты мне гонишь?! Старый ты уже, чтобы пургу гнать!
«Блин горелый, я что-то не то сказал или у него припадок начался – перекорежило личико. Последняя стадия удивления – это полное охренение! А ведь терять мне нечего – о местных реалиях я ни сном, ни духом, ни нюхом. Интересно, и кто ты таков, Петр Андреевич? Не тот ли самый, что царевича и его девку отыскал в Австрии и Италии, как помнится, и уговорил к отцу вернуться, обещая прощение.
Старая сволочь – хитрая и расчетливая!
А я тебя правдой тогда брать буду – в нее ты никогда не поверишь. Такие люди, как ты, по жизни всегда лгут и поверить в то, что другим это занятие без надобности, никогда не смогут».
– Царевич, милостивец ты мой, я ведь дела многие, что государем Петром Алексеевичем поручены были, с тобой вершил.
Показалось или нет, но у старика на лице капли пота выступили, и глаза как-то странно забегали по сторонам.
– А куда мы едем?!
– В Петербург, ваше величество, как и велено было. Царь-батюшка тебе на Ефросинье жениться позволяет, что от тебя в тягости пребывает. А если захочешь в монастырь уйти от мирской жизни, то препон в том никаких нет – твой младший единокровный брат Петр Петрович скипетр и державу отцовскую примет!
Алексей непроизвольно дернулся всем телом, громко застонал, попытался подняться с топчана. Сил не хватало, а в голове неожиданно щелкнуло – он вспомнил роман одного писателя, типа рассказов о Петре Великом, что прочитал в последний год перестройки, тогда многое печатать начали, что раньше рукописями в издательствах держали.
«Я все вспомнил, и Пикуль вроде тоже намекал. Жаль, на морды я тут никого не знаю, а то можно стравить тут их всех. Они как пауки в банке, вроде ЦК нашего в последний год после партконференции.
Или стоит рискнуть?!
А что я теряю?!
Этот старикашка меня на смерть фактически везет. Судя по повадкам и глазам, сволочь он первостатейная!
А, была не была, надо до конца бороться! Выжил обугленный там – и здесь попытаться надо. Тело молодое и здоровое, не то что было, – зачем его под пытки подставлять?
Сейчас ты у меня зубами защелкаешь и блох начнешь пастью ловить!»
– Помоги мне подняться, Петр Андреевич, – попросил Алексей старика, отнюдь не играя, силенок действительно было маловато, да и голова кружилась немного, перед глазами плыло.
– Сейчас, царевич.
У старика неожиданно оказались очень крепкие руки, он обхватил и легко приподнял Алексея. А тот воспользовался тем, что ухо Толстого оказалось перед его губами, и зашептал:
– Мачеха ведь от Монса царевича Петра прижила, кхе-кхе. А ты, борода многогрешная, знаешь о том и государю не говоришь. Может, тебе напомнить, как ты Федьке Шакловитому обещал батюшку извести, стрельцов призывал бунтовать, а взамен боярскую шапку получить?! А я многое сейчас вспомнил и отцу о том поведаю. Выслужиться хочешь перед ним, да не с той фигуры ход делаешь! Ты не меня на смерть везешь, ты свою голову на плахе со мной положишь – я о том позабочусь! Многое про тебя расскажу, а что не знаю или не вспомню, то от души добавлю и выдумаю!
Вовремя в память пришел роман «Петр Первый», и, судя по тому, что внезапно побледневший Петр Андреевич разжал руки за его спиной, многое в нем было верно написано. Так что, упав на подушку, Алексей чуть не рассмеялся, глядя на ошарашенное лицо Толстого.
«Ты ведь стольником тогда служил и стрельцов по наущению боярина Милославского на бунт поднял. И предал Софью в момент нужный, потому что вовремя предать – предвидеть!