Герлинде Пауэр-Штудер – Конрад Морген. Совесть нацистского судьи (страница 29)

Здесь Морген предполагает, что преследования за убийства в ограниченных масштабах влекут за собой вопросы: совершались ли они по приказам свыше? Согласно его плану, такие вопросы должны были дойти до вопроса об «общих распоряжениях» относительно убийств: «Тогда руководителям государства пришлось бы либо отречься от преступников и, в конечном счете, передать их в наши руки за совершение массовых убийств, либо дело дошло бы до внешней приостановки деятельности всей судебной системы»[389]. Иными словам, расследования «незаконных убийств» заставили бы высших чиновников ответить за массовые истребления: в результате они либо были бы, подобно Хёссу, преданы эсэсовскому суду, либо в случае признания массовых убийств привели бы к краху системы правопорядка.

По словам Моргена, такая тактика давала результат[390]:

…непосредственный эффект судебного расследования заключался в том, что во всех концентрационных лагерях убийства заключенных путем так называемой эвтаназии немедленно прекратились, поскольку ни один врач не мог быть уверен, что его не арестуют с минуты на минуту. Все помнили пример врача из Бухенвальда. Я убежден, что благодаря этому вмешательству и действию были спасены жизни тысяч заключенных.

Пока все шло нормально. Но теперь Морген стал говорить о том, что воображаемый вызов «окончательному решению» действительно был брошен и эта борьба прекратилась только с поражением Германии в 1945 г.:

Как я и ожидал, в ходе суда в Веймаре над Кохом и Грабнером [осенью 1944 г.] эта проблема обострилась: разбирательство было приостановлено, и те вопросы, которые я упомянул раньше, судебная система СС публично и официально задала Главному управлению имперской безопасности. С этой целью туда направили судью, который должен был выяснить, отдавались ли такие приказы. Я слышал, что результат был отрицательным. Поэтому было решено предпринять непосредственные шаги против Хёсса, но тем временем фронт продвинулся, Освенцим был занят, и судье, которого туда направили, пришлось остановиться в самом начале своего бесплодного расследования, а в январе 1945 г. началась полная дезорганизация, что сделало дальнейшее судебное преследование невозможным.

Здесь Морген прав: Грабнер защищался на суде, ссылаясь на отданные свыше приказы о совершенных им убийствах. Затем суд был приостановлен для поиска соответствующих документов[391]. Никаких приказов не обнаружилось, но суд не был возобновлен. Во всяком случае на Освенцимском процессе это подтвердил судья Хансен, который был председателем суда над Грабнером. А далее Морген дает понять, что, как он и предвидел, отсутствие приказов свыше привело преступников, виновных в массовых убийствах, под юрисдикцию суда, и таким образом могли быть предприняты «непосредственные шаги» против Рудольфа Хёсса. Шаги против Хёсса действительно были предприняты, но они не нацеливались непосредственно на его роль в массовых истреблениях, как внушает здесь Морген. Он так никогда и не смог обвинить тех, кто реализовывал «окончательное решение», именно в этом, первичном преступлении.

Объяснение Моргеном своей тактики заканчивается заявлением, будто он сорвал операцию «Рейнхард»:

Система убийств подверглась сильному потрясению; примечательно, что во время моего второго визита в Люблин, вскоре после первого приезда к комиссару уголовной полиции Вирту, я его там не нашел. Я узнал, что Вирт неожиданно получил приказ полностью ликвидировать все свои лагеря уничтожения. Его со всей командой направили в Истрию охранять улицы, а в мае 1944 г. он был убит. Узнав, что Вирт и его команда покинули Люблин, я немедленно вылетел туда, чтобы выяснить, не собирается ли он продолжить свою деятельность где-то в другом месте, но оказалось, что это не так.

Эта часть показаний Моргена в Нюрнберге звучит нелепо. Вирт покинул Люблин и направился в Триест в сентябре 1943 г., закончив демонтаж своих лагерей. Морген не обвинял Коха и Грабнера ранее весны и лета 1944 г. — к тому времени Вирт был убит. Поэтому Морген знал, что проводимые им уголовные преследования не имели отношения к закрытию лагерей операции «Рейнхард»[392]. Однако он уже сообщил, что узнал об «окончательном решении еврейского вопроса» из первого разговора с Виртом, и поэтому старался представить свои расследования как реакцию, причем эффективную, на эту программу, тогда как в действительности он мог повлиять только на массовые убийства в газовых камерах, совершавшиеся летом 1944 г. в Освенциме-Биркенау, но как раз на них его действия видимого влияния не оказали.

Другим способом, которым Морген пытался остановить массовое истребление, при том что он был бессилен преследовать за него в судебном порядке, заключался в привлечении внимания руководства, которое могло бы убедить Гитлера изменить курс[393]:

Гитлера следовало заставить отменить свои приказы. В сложившихся обстоятельствах это мог сделать только Гиммлер как министр внутренних дел и полиции. Я думал в то время, что должен добиться встречи с Гиммлером через начальников департаментов и дать ему понять, […] что такими методами государство вели прямиком в пропасть. Поэтому я встретился со своим непосредственным начальником, шефом криминальной полиции обергруппенфюрером СС Небе; затем я обратился к начальнику Главного судебного управления СС, обергруппенфюреру СС Брайтхаупту. Я обращался к Кальтенбруннеру, и к шефу гестапо, группенфюреру Мюллеру, и к обергруппенфюреру Полю из Главного административно-хозяйственного управления, и к начальнику медицинской службы СС доктору Гравицу.

Тут Морген приводит список офицеров, имевших доступ к Гиммлеру. Генрих Мюллер как шеф тайной полиции (гестапо) и Артур Небе как шеф криминальной полиции (крипо) подчинялись Эрнсту Кальтенбруннеру, шефу Главного управления имперской безопасности (РСХА). Организация Освальда Поля, Главное административно-хозяйственное управление (ВФХА), ведала концентрационными лагерями. Кальтенбруннер и Поль были подотчетны Генриху Гиммлеру, а Эрнст-Роберт Гравиц, главный врач нацистского режима, посоветовал Гиммлеру использовать в лагерях газ. Следовательно, каждый из этих чиновников действительно мог обратиться к Гиммлеру, имевшему доступ к Гитлеру. Наконец, Франц Брайтхаупт был шефом Главного судебного управления СС в Мюнхене, то есть начальником Моргена.

Морген неоднократно говорит о встречах с этими лицами. К несчастью, контекст этих встреч не дает четкого представления об их количестве и не позволяет понять, обсуждались ли на них «законные» или «незаконные» убийства либо, возможно, и те и другие.

Известно по крайней мере об одной встрече, но при этом ее добился не Морген, а, напротив, он сам был вызван Мюллером из-за преследования Грабнера, человека Мюллера в Освенциме[394].

…Поэтому я немедленно арестовал Грабнера, после чего был вызван с отчетом к шефу гестапо, группенфюреру СС Мюллеру, в Главное управление имперской безопасности.

Как только я вошел, Мюллер начал кричать: что я себе позволяю, я ничего не понимаю в делах государственной полиции, и так далее в том же тоне. Я пытался сохранять спокойствие и сказал ему примерно следующее: «Группенфюрер, я не офицер гестапо, а судья СС, присягнувший закону. В конце концов, мы живем в правовом государстве, и есть границы, которые должно соблюдать даже гестапо». Мюллер стал белым как мел. Он вскочил и закричал на меня: как я смею разговаривать с ним в таком тоне, он генерал Ваффен-СС, а я — кто я такой? Простой оберштурмфюрер… Он мне покажет, а ну-ка выйти вон! И он в буквальном смысле вышвырнул меня за дверь.

Я стоял там, в большом, пустом, бесконечном коридоре здания — бывшего музея Карла-Фридриха, кажется, — и был убежден, что этот человек в своей ненависти, в ярости уже вызвал охрану. Каждый, кто хотел войти, должен был заполнить пропуск посетителя на свое имя и сдать его на выходе. Я был уверен, что, когда я пойду обратно, меня арестуют и я сгину в подвале. Я [пауза] обдумал свою ситуацию и сказал себе: ты должен любой ценой изменить мнение группенфюрера Мюллера. Как это ни ужасно, как это ни сложно для тебя, ты должен вернуться в логово льва. В любом случае ты должен попытаться. И после того как я это обдумал — прошло, наверное, пять-десять минут, — я снова вошел в его приемную и сказал, что должен передать группенфюреру еще одно важное сообщение. «Я могу войти?»

К моему удивлению, дверь открылась, и [там был] Мюллер, который за это время тоже остыл. Я извинился за свое невоенное поведение и сказал ему: «Группенфюрер, на самом деле я пришел, чтобы спросить вашего совета и инструкций по поводу нынешнего следствия». И тут Мюллер внезапно преобразился. Он тут же сказал: «Пожалуйста, я к вашим услугам. Садитесь, Морген». Я сказал ему: «Группенфюрер, ведь в личном деле каждого коменданта концентрационного лагеря или начальника политического [то есть относящегося к гестапо] отдела в концлагере есть копия подписанной им декларации, гласящей, что решение о жизни врага государства принимает фюрер?»[395] «Да, — сказал он, — это верно». Я сказал: «Не правда ли, верно также предположить, что власть доверена вам как шефу государственной тайной полиции [гестапо], а не кому-то другому». Он сказал: «Действительно, это так». Тогда я сказал: «Но что бы вы подумали, если бы какой-то ваш подчиненный убивал заключенных, не докладывая вам об этом, по собственной инициативе, на свое усмотрение?» — «Но это невозможно, такого не бывает». Тогда я сказал ему: «Видите ли, группенфюрер, именно так подчиненные пренебрегают вашей властью в концентрационных лагерях. Именно это сделал унтерштурмфюрер Грабнер, и как раз поэтому я его арестовал». Он сказал: «Но это другое дело. Я этого сразу не увидел».