Гэри Нанн – Битвы с экстрасенсами. Как устроен мир ясновидящих, тарологов и медиумов (страница 17)
Обвинения в ведьмовстве в течение всей истории и по всему миру применялись для того, чтобы присмирить женщин, отличавшихся от других: женщин, исповедовавших «неправильную» религию или имевших «неправильную» национальность, бедных и не соответствовавших тогдашним критериям привлекательности (или, наоборот, чересчур привлекательных!), слишком образованных женщин или просто знавших слишком много, независимых женщин, тех, что нарушали строгие правила, регламентировавшие женскую сексуальность, женщин, одевавшихся необычно, или говоривших на чужом языке, или приехавших из мест, которые считались странными, а также женщин, которые чем-то не угодили важному мужчине. Больше других страдали пожилые женщины, потому у них имелись дополнительные «недостатки»: они были маргинальны, уже практически бесполезны и провоцировали в людях чувство вины. Женщин, которым хватало смелости жаловаться на несправедливость, часто обвиняли в склочности и ведьмовстве раздраженные соседи, стремившиеся восстановить статус-кво. Такие женщины считались непутевыми. И, как все непутевые женщины в истории, они должны были понести наказание и усвоить урок, чтобы снова стать послушными овечками патриархального мира.
Многие зачинщики охоты на ведьм были людьми религиозными, христианами, чувствовавшими угрозу со стороны женщин, которые обладали свободой воли и демонстрировали свою приверженность иной, оппозиционной форме духовности.
Известный способ проверки женщин на ведьмовство представлял собой «утиный», или позорный стул. Он использовался со времен Средневековья и в Великобритании был в ходу вплоть до XVIII века. Это очередная антигуманная версия Уловки-22. Обвиняемую женщину привязывали к этому стулу и опускали в реку. Если та всплывала, ее признавали виновной, так как она отвергла крещенскую воду, а следовательно, должна быть наказана, унижена, подвергнута остракизму и, вероятно, казнена. Если женщина тонула, то считалась очищенной от подозрений. Но к тому моменту она была уже мертва.
Нечто подобное происходит и в наши дни. В Саудовской Аравии занятия колдовством и магией считаются преступлением и караются смертью. Казни проводились еще в 2014 году. Женщины, обвиняемые в колдовстве, подвергаются физическому наказанию в таких странах, как Папуа – Новая Гвинея и Танзания.
Экстрасенсов часто относят к категории ведьм. Они могут нарушить статус-кво. Они осмеливаются мыслить нестандартно. И потому подвергаются унижениям.
Все это актуально, потому что вплоть до 1951 года в Англии и Уэльсе действовал старый Закон о колдовстве, принятый еще в 1735 году. Формулировки этого закона довольно гнусные, но на самом деле он положил конец охоте на ведьм: после его выхода в Великобритании перестали преследовать и казнить любую женщину, ложно обвиненную в колдовстве. Этот закон «объявлял преступлением заявления, что человек может обладать магическими силами или повинен в ведьмовстве». Он был призван искоренить «невежество и предрассудки» и направлен непосредственно против женщин, которые сами утверждали, что могут вызывать духов.
Во времена Второй мировой войны полиция вела борьбу против спиритических сеансов. В 1944 году медиум по имени Хелен Дункан стала одной из последних, кого судили по старому Закону о колдовстве. По словам ее поклонников, она подверглась преследованиям за то, что обнародовала секретные планы по высадке в Нормандии.
В 1951 году в Британии отменили старый закон, заменив его на новый Закон о лжемедиумах (следует отметить, что, с точки зрения скептика, «лжемедиум» – это тавтология). Согласно этому закону, «запрещается выдавать себя за экстрасенса, медиума или адепта иных духовных практик с целью обмана и получения денег обманным путем (кроме как в целях развлечения публики)».
Само собой, очень немногие экстрасенсы согласятся признать, что трудятся в индустрии развлечений. С 1980 по 1995 год всего пять человек предстали перед судом в соответствии с новым законом. Нет нужды говорить, что экстрасенсы и медиумы по всей стране продолжали свою деятельность. В 2008 году Закон о лжемедиумах был аннулирован, так как ему на смену пришли законы ЕС о недобросовестной коммерческой деятельности. По этой причине большинство экстрасенсов, должно быть, голосовали против Брекзита, но не сумели предсказать, что он все-таки произойдет.
Долгая история относительно безуспешных попыток дать точное определение тому, что такое ведьма, жестокие преследования и экзекуции, а также угроза со стороны дерзких и независимых нарушительниц спокойствия, которую ощущали хранители патриархальных порядков, сформировала, как совершенно справедливо заметила Фелисити, мизогинический исторический контекст и привела к тому, что в индустрии экстрасенсов и медиумов преобладают женщины.
Фелисити говорит, что вся эта индустрия поддерживает маргинализированные сообщества и что те, кто относится к ней пренебрежительно, исполнены классовых предрассудков.
– Это дискриминация, – утверждает она. – Люди, предлагающие услуги экстрасенсов, нередко относятся к маргинализированным сообществам – это способ вернуть себе утраченную власть для таких групп, как цыгане или жители обедневших районов, где часто можно увидеть на столбах объявления о гадании на картах Таро. Это симптом бессилия, знак социального бедствия, когда такие вещи перестают быть просто развлечением и становятся мейнстримом [как нечто вполне серьезное].
Впрочем, она проводит одно важное различие.
– В 1990‐х, когда бушевал СПИД, я наблюдала, как монахини предлагают умирающим утешение. Христианские волонтеры ухаживали за всеми покинутыми мужчинами в заблеванной одежде. Я вдруг с разочарованием осознала, что нью-эйджеры не строят больниц и не кормят алкоголиков – они просто покупают самореализацию на кассе.
Впрочем, это палка о двух концах. Религия может не только помогать, но и вредить.
– Нет ничего лицемернее, чем господствующая религия, которая, как я сама видела, может нанести очень большой ущерб, – признает Фелисити. Аминь.
Я возвращаюсь мыслями к Тарен. Как бы все повернулось, если бы после смерти отца она не стала бесконечно ходить по экстрасенсам, а ударилась бы в католицизм – религию, которая утверждает, что предохраняться во время секса и делать аборт, пользуясь правом распоряжаться собственным телом, это грех, равно как и выбрать достойный способ умереть, если ты страдаешь от неизлечимой и прогрессирующей болезни, которая ежедневно заставляет тебя испытывать мучения. А еще признает грешниками твоего брата-гея и разведенную мать. При этом, если бы у нее были дети, их мог бы совратить какой-нибудь священник, которого, если бы все открылось, просто перевели бы в другой приход.
С учетом всего этого я очень рад, что сестра выбрала «женскую» индустрию духовных практик, а не патриархальную, тираническую и гомофобскую католическую церковь. На следующий день после нашего душещипательного разговора мы с Тарен провели день на пляже, вдвоем. Мы могли наслаждаться привилегией, доступной только братьям и сестрам, – просто быть рядом и часами молчать, ощущая лишь счастье и спокойствие.
Мы лежали на шезлонгах под зонтами, защищавшими нас от палящего дневного солнца. Она читала журнал, я – электронную книжку.
Спустя пару часов я бросил на нее взгляд. Она с головой погрузилась в статью. Мне стало любопытно.
– Что читаешь? – спросил я.
Она посмотрела на меня, потом на журнал и лукаво улыбнулась. Немного смущаясь, она повернула журнал обложкой ко мне, чтобы я мог прочесть название.
Мы хохотали минут пять. Наверное, некоторые вещи не меняются.
Глава 8
Проверка горем
Было кое-что, в чем древняя Айрис оказалась права, и это даже слегка пугало.
Айрис предупредила, что скоро у моей бабушки будет беда. Она произнесла это зловещим тоном. Она даже назвала Тарен бабушкино имя: Джойс. Я отмахнулся от этого. Да что она знает, подумал я.
После Лансароте я переселился к бабушке и последние дни в Лондоне провел у нее. Мы всегда были очень близки: для меня она стала второй матерью и одной из лучших подруг. Бабушка была рядом во все самые важные моменты моей жизни. Даже когда я открыл всем свою ориентацию – хотя на то, чтобы принять ее, преодолеть некоторые предрассудки, которые она усвоила, живя в откровенно гомофобной Британии, и переплавить это новое понимание в привычную гордость за своего внука, у нее ушло некоторое время.
Она была рядом, когда мне нужно было с кем-то поболтать: каждая чашка чая выражала ее глубокую привязанность ко мне, а каждый тост с сыром был словно поцелуй искренней любви.
Она была рядом, когда закончились мои самые долгие отношения, готовая выслушать и подбодрить, шепча: «Ты обязательно встретишь кого-то особенного. И мне не терпится с ним познакомиться».
Она никогда не называла меня Гэри, только МойГэри. Ее друзья до сих пор меня так зовут: «Как дела, МойГэри?» Обожаю.
В те дни, после поездки на Лансароте и перед моим возвращением в Сидней, мы всё говорили и никак не могли наговориться. Мы говорили о папе, ее сыне. Он был третьим из ее умерших сыновей; после ее похорон в живых остался только один. Пережить одного из своих детей – немыслимая трагедия. Похоронить троих – просто уму непостижимо. Не могу даже представить себе ее горе.